Он уже положил было книжку на место, как вдруг заметил, что из-под верхнего корешка выглядывает неровный оборванный край следующего. С трудом разлепил склеившиеся листки и с искренним удивлением увидел вторую запись: «Фрекен Герте 100 крон».
Это было не только неожиданно, но и непонятно. Лишь немного спустя он сообразил в чем дело. И еще раз сочно выругался.
Но ругань не помогла. Вечером, хотя и позже чем вчера, он снова оказался в скромной вилле фру Хильмы.
На этот раз пьяно подмигнув хозяйке, он неуверенной, отвыкшей от пера рукой, выписал только один чек.
Впрочем наутро из-за этого одного чека он ругался больше, чем накануне из-за двух.
К концу месяца Иенсен перестал ругаться, так как перестал выписывать чеки пьяными ночами. Он снял комнату рядом с виллой фру Хильмы и не каждый день заглядывал домой. Чеки выписывал за несколько дней, по мере надобности.
Таким образом он съэкономил несколько голубых листков, ассоциировавшихся в его голове с неисчерпаемыми богатствами текущего счета. Поэтому было совершенной неожиданностью, когда, при наличии еще по крайней мере половины чековой книжки, банк отказался оплатить его чек.
Хильма в очень вежливых, но решительных тонах дала Иенсену понять, что до восстановления его кредитоспособности придется или расплачиваться наличными, как с ней самой так и с ее клиентками, или временно прекратить посещения ее виллы, пользующейся слишком прочной репутацией, чтобы хозяйка могла рисковать кредитом своих посетительниц.
Впервые за два месяца Иенсен понял, что двенадцать зимовок это — вовсе еще не гарантия пожизненного благополучия. Он побывал в банке и с возмущением убедился в том, что счет опустошен. Оставшиеся сто крон не могли покрыть даже долга за комнату.
И впервые за двенадцать лет и два месяца Иенсен растерялся.