Все в них рвется на волю, все говорит: дальше так жить нельзя, что-то должно случиться. Теперь нам кажется, что объяснима мнимая беспредметность тоски и мечтаний "унылых людей": они инстинктивно тянулись к тому, что нависало в воздухе и что должно было разразиться революционной катастрофой.
И не надо думать, будто это настроение никогда не принимало у Чехова определенных форм. Ведь в каждой почти повести Чехова, хотя этого не замечали его строгие критики-современники вроде Скабичевского и Михайловского, затрагивались очень серьезные вопросы морали и общественной жизни, правда, в чеховском стиле, т. е. как бы мимоходом.
Чехов постоянно говорил в своих драмах и рассказах о необходимости освобождения человека. В "Доме с мезонином" он довольно точно сказать, что освобождение это должно в первую очередь коснуться рабов физического труда. "Нужно освободить людей от тяжкого физического труда. Нужно облегчить их ярмо, дать им передышку, чтобы они не всю свою жизнь проводили у печей, корыт и в поле, но имели бы также время подумать о душе, о Боге, могли бы пошире проявить свои духовные способности. Призвание всякого человека в духовной деятельности, в постоянном искании правды и смысла жизни".
Известно, что Чехов всегда с беспощадной правдивостью изображал пропасть между народом и образованным классом, и в одной повести, "Моя жизнь", описал дворянина, пожелавшего опроститься и жить физическим трудом. Именно в этой повести у Чехова вырвались гневные слова по поводу того, как скверно и гнусно устроено человеческое общество и как на фальши и лицемерии основано благополучие существующего. "Во всем городе нет ни одного честного человека. Эти ваши дома -- проклятые гнезда, в которых сживают со света матерей, дочерей, мучают детей. Нужно одурять себя водкой, картами, сплетнями, надо подличать, десятки лет чертить и чертить, чтобы не замечать всего ужаса, который прячется в этих домах. Город наш существует уже десятки, сотни лет, и за все время он не дал родине ни одного полезного человека, ни одного! Вы душили в зародыше все мало-мальски живое и яркое! Город лавочников, трактирщиков, канцеляристов, ханжей, ненужный, бесполезный город, о котором не пожалела бы ни одна душа, если бы он вдруг провалился сквозь землю".
* * *
Предчувствие революции, описание русского интеллигента -- все это, конечно, может быть дорого и интересно русскому читателю. Но что находят в Чехове иностранцы? А ведь отлично известно, что именно в те годы, когда Чехов был провозглашен исключительно устаревшим, а место его в литературе было названо почетным и историческим, в это самое время появилось множество переводов произведений Чехова на иностранные языки и драмы его обошли почти все сцены Европы (кажется, за исключением Франции). И любопытно, что наибольшим успехом Чехов пользуется в двух странах, в которых как будто трудно найти явление "кисляйства" и интеллигентской беспочвенности -- в Англии и в Америке.
Англосаксонские читатели гораздо лучше русских критиков поняли и оценили универсальность Чехова и самое существо его творчества. Они ничего не знали о восьмидесятых и девяностых годах, о реакции и революции, о сменах идей русского общества. Они не искали в Чехове художественных иллюстраций к историко-социальным обобщениям. Они попросту увидели в его персонажах обыкновенных людей, которые мучаются и страдают в России точно так же, как им подобные в Нью-Йорке и Лондоне. Чехов всегда изображал не избранное меньшинство, а именно большинство людей, жизнь не романтическую, а самую каждодневную. Его герои -- это те, кто на земле не оставляют иного следа, кроме покосившегося креста на провинциальном кладбище. Это чудаки и неудачники, разочаровавшиеся в жизни идеалисты и томящиеся женщины, которые изнемогают под грузом одинаковости, будничности и скуки. Болезнью чеховских героев больны стандартизованные люди Америки и Англии, те многомиллионные массы, которые осуждены на постоянную лямку труда и заперты в железном кругу механических развлечений и радостей, изготовляемых сериями, как готовые платья. Когда читаешь таких американских писателей, как Синклер Льюис или Шервуд Андерсен, изображавших пошлость и скуку американской провинции, то видишь, как близко подходят они к Чехову. Ибо русский автор "Скучной истории" и "Дуэли" выразил тоску по вере, по духовному подъему, по какой-то захватывающей деятельности, по осмысленной жизни, которая в капиталистической Европе и Америке 20-го века не менее сильна, чем в глуши александровско-самодержавной России конца прошлого столетия. На Западе зреет и подготовляется волна недовольства среднего человека миром, в котором он превращен в деталь какой-то исполинской машины. Цивилизация количества несет с собою смертельную скуку и страстную жажду индивидуализма. И в то же время в этой цивилизации, стремящейся к нивелировке, к однотонности человека и его труда, к обезличиванию рабочего насекомого, заложен глубокий пессимизм. Это пессимизм чеховского типа.
Жизнь кажется всего бессмысленнее и страшнее, когда она изображена в виде существования маленького человека, который спит, ест, работает и умирает. Когда речь идет о крупных людях, о романтических персонажах, о трагедиях или необыкновенных стремлениях, мы испытываем обольщение силой, страданием, высокими замыслами или чувствами. Пестрота событий и лиц действует на читателя как некий чарующий обман. Мы невольно готовы обобщить, распространить на всю жизнь то, что мелькнуло и обольстило нас в едином и исключительном ее лике. А если нет никакого обольщения, никакого очарования, если люди, каких тринадцать на дюжину, если страсти мелкие, все сонно и бледно и катится неторопливыми каплями осеннего дождя? Если вся жизнь -- трястись на подводе, как чеховская учительница, среди блеклых полей, по болотистой дороге, и впереди комнатушка при школе, Ругань мужиков о дровах и деньгах, ребятишки с соплями и чад керосиновой лампочки? Бессмертие души, героическое существование, все это хорошо для Зигфридов, Дон-Жуанов и Фаустов, разрешено ли думать о бессмертии Ивану Ивановичу Иванову, у которого и души-то никак не найдешь?
Пессимизм Чехова естественен, потому что говорит он об этих невидных душах и постылых днях. Та жизнь, которой живут и его персонажи, и огромное большинство людей на земле, -- игра не слишком забавная.
Чехов, конечно, глубоко чужд всяким рубрикам и формулам, и, в сущности, слова "пессимизм" и "оптимизм" мало подходят к нему. Это лишь условные обозначения того, как относился Чехов к жизни. Он не любил обманов, не создавал себе иллюзий. Он показывал все так, как есть: "Цель литературы -- правда безусловная и честная", -- писал он еще в 1887 году.