Молодая дѣвушка, брошенная одна въ омутъ свѣта, пробила себѣ дорогу. Второй романъ ея имѣлъ еще большій успѣхъ; но помня прежній урокъ, она приняла мѣры, чтобы онъ большую часть выгоды принесъ ей, а не издателю. Ободренная успѣхомъ, она писала романъ за романомъ. За "Дикой ирландской дѣвушкой" явился романъ "Миссіонеръ", за нимъ "Ида изъ Аѳинъ". Первый -- слабое и напыщенное произведеніе, навѣянное романтизмомъ, представляетъ борьбу религіи съ любовью, второй -- необыкновенно смѣлая для молодой дѣвушки попытка создать идеалъ женщины-философа и гражданки. Попытка вышла не совсѣмъ удачна; она требовала большей зрѣлости ума и вполнѣ сложившагося міросозерцанія. Ида въ то же время и гурія, и геній. Она выросла подъ вліяніемъ своего дяди, философа-эпикурейца, вдали отъ общества, на лонѣ природы. Ида должна быть идеаломъ женщины, какъ ее создаетъ природа, но природа Руссо, которая можетъ создавать одни совершенства. Ида исповѣдуетъ религію природы и не признаетъ святыней того, что считается за таковую героинями тѣхъ романовъ, которые маменьки даютъ читать дочкамъ. Она разсуждаетъ какъ Коринна объ искусствѣ и литературѣ, обычаяхъ и законахъ общества, и своимъ восторженнымъ краснорѣчіемъ наполняетъ цѣлыя страницы. Она глубоко чувствуетъ угнетеніе Греціи и принимаетъ дѣятельное участіе въ приготовленіи возстанія. Интригу романа составляетъ любовь къ Идѣ одного англичанина, скучающаго жизнью, вслѣдствіе того, что черезъ мѣру вкусилъ ея благъ,-- блѣдный намекъ на Чайльдъ-Гарольда, высказанный за долго до начала странствованій этого героя. Миссъ Оуенсонъ съумѣла подмѣтить это новое явленіе общественной жизни, но по молодости не умѣла справиться съ нихъ. Несмотря на всѣ высокопарныя фразы, вложенныя авторомъ въ уста героя, въ немъ не видно и слѣда міровой скорби, моторая гнала Чайльдъ-Гарольда скитальцемъ по бѣлому свѣту; тоску ея героя можно сравнить съ тоскливымъ чувствомъ героя, не въ мѣру обременившаго желудокъ вкуснымъ обѣдомъ. Онъ скучаетъ и въ Греціи, не прозрѣвая среди ея поэтическихъ развалинъ близкое воскресеніе народа, пока не встрѣчается самымъ романическимъ образомъ съ Идой, мгновенно влюбляется въ нее и предлагаетъ ей сдѣлаться его любовницей. Но все существо ея поглощено планами освобожденія отечества, она не можетъ любить его. Кажется, это причина, вполнѣ достаточная для дѣвушки, исповѣдующей религію природы. Чего бы проще сказать, не люблю, и покончить дѣло, но это дитя природы, не признающее другихъ законовъ, кромѣ ея, пишетъ слѣдующій отвѣтъ на признаніе: "Не можетъ быть личнаго счастія, которое не соотвѣтствовало бы счастію общества. Добродѣтель можетъ существовать безъ счастія, но нѣтъ счастія безъ добродѣтели". Эпикуреизмъ ея дяди научилъ ее соблюдать приличное уваженіе къ вѣрованіямъ народа, среди котораго приходится жить, ставилъ цѣлью жизни счастіе, а добродѣтель -- средствомъ достигнуть счастія. Но миссъ Оуэнсонъ не замѣтила несостоятельности этой философіи, которая, ставя счастіе цѣлью жизни, въ то же время ставитъ добродѣтель въ соблюденіи приличнаго уваженія къ народнымъ вѣрованіямъ; потребности личнаго счастія могутъ идти въ разрѣзъ съ этими вѣрованіями, и между счастіемъ и добродѣтелью произойдетъ разрывъ и героинѣ придется выбирать между тѣмъ или другою.
Изъ характера Иды видно, какъ скромны были новаторскія идеи миссъ Оуэнсонъ, но и этого было достаточно, чтобы героиня эта подняла противъ нея цѣлую бурю клеветъ, оскорбленій, грязныхъ намековъ, тѣмъ болѣе, что она дала слишкомъ много воли своему перу, описывая прелести героини, которыя можно было угадать сквозь ея "сотканныя изъ воздуху одежды", и въ сценѣ объясненія въ любви заставила своего Чайльдъ-Гарольда заговорить слишкомъ откровеннымъ языкомъ страсти, который возмутилъ читателей, привыкшихъ въ поучительнымъ и чиннымъ романамъ. Самый выборъ героя былъ пятномъ для чести молодой дѣвушки въ глазахъ критики, не говоря уже о направленіи книги, враждебномъ духу протестантства. Издатель, испуганный скандаломъ, который предсказывали книгѣ всѣ читавшіе изъ нея отрывки, просилъ ее смягчить нѣкоторыя мѣста; миссъ Оуэнсонъ отвѣчала ему:
"Вы боитесь, что нѣкоторые читатели подумаютъ, что эта книга заражена философіей новой французской школы, и распространяетъ принципы деизма, но эта опасеніе неосновательно. Я увѣряю васъ, что я совершенно незнакома съ произведеніями, о которыхъ вы упоминаете, за исключеніемъ нѣкоторыхъ отрывковъ Гельвеція и путешествія Вольнея. Обстоятельства моей жизни и исключительность моего положенія пріучили меня рано полагаться на силы моего ума и были столько же благопріятны изученію природы со стороны вліянія ея на нравственныя силы и бытъ человѣка, сколько они были неблагопріятны для серьёзнаго изученія книгъ и системъ, о которыхъ вы пишете. Каковы бы ни были мои недостатки и ошибки,-- они мои собственные, и слѣдовательно не заслуживаютъ упрека въ подражаніи, и въ нашъ вѣкъ, когда умъ человѣческій достигъ почти границъ своихъ изслѣдованій, писатель, который обладаетъ, хотя и въ незначительной степени, оригинальностью, будетъ всегда увлекать читателя. Еслибы я писала для нѣкоторыхъ сектъ или классовъ общества, ваши опасенія могли бы быть основательными, но я надѣюсь, что я пишу для всего общества. Я пишу эти строки не въ самообольщеніи авторскаго самолюбія или заносчивости молодости, но въ твердомъ убѣжденіи ума, почерпнувшаго свои принципы изъ природы, и который, сознавая ихъ истину, провозглашаетъ ихъ безъ колебаній. Но хотя ваши личныя убѣжденія согласны съ моими, вы можете замѣтить, что при изданіи книги слѣдуетъ принимать во вниманіе и выгоды издателя, и я въ этомъ совершенно согласна съ вами; но нужно не имѣть ни малѣйшаго понятія о человѣческой природѣ вообще, и литературномъ мірѣ въ особенности, чтобы предположить, что произведеніе, оригинальное по мысли, какъ бы оно ни было враждебно общепринятымъ мнѣніямъ, могло пострадать отъ смѣлости мысли,-- напротивъ того, поднятое имъ броженіе общественной мысли возбуждаетъ интересъ публики и доводитъ до фанатизма увлеченіе читателей за или противъ идеи, развиваемой въ этомъ произведеніи, что, во всякомъ случаѣ, способствуетъ расходу книги, слѣдовательно выгодамъ и издателей. Боже меня сохрани отъ желанія добыть выгоды имъ, или скоропреходящую извѣстность для себя какими либо другими средствами, кромѣ честнаго труда моего маленькаго таланта, которымъ я приношу свою лепту на благосостояніе и счастіе общества".
Этотъ отрывокъ письма служитъ доказательствомъ, сколько ума, практическаго смысла и честнаго пониманія своихъ обязанностей въ отношеніи общества было въ девятнадцатилѣтней дѣвушкѣ, и въ то же время новымъ и сильнымъ опроверженіемъ вѣковыхъ обвиненій женщины въ неспособности мыслить самостоятельно, и подтвержденіемъ вѣковой несправедливости къ ней общества. Еслибы писатель, пользовавшійся извѣстностью миссъ Оуэнсонъ, написалъ то, что написала она, его не заподозрили бы въ заимствованіи идей Гельвеція или Вольнея, но сказали бы, что онъ невольно встрѣтился съ ними. Такія встрѣчи можно часто замѣтить, перечитывая произведенія даже великахъ писателей. Тѣ, у кого есть глаза чтобы видѣть свѣтъ, увидятъ его безъ всякихъ указаній. Но миссъ Оуэнсонъ, какъ женщину, обвинили въ томъ, что она видѣла свѣтъ чужими глазами. Проницательные судьи никакъ не могли повѣрить, чтобы молодая дѣвушка силой собственнаго ума и вѣрнымъ чутьемъ жизни, какъ она писала, дошла до пониманія вліянія природа на нравственныя силы и бытъ человѣка. Гельвецій и Вольней говорили то же самое -- ясно, что она выписала это изъ Гельвеція и Вольнея. На это можно возразить, что въ то время эти идеи носились въ воздухѣ, были предметомъ толковъ во всѣхъ салонахъ. Но многіе ли изъ людей усвоиваютъ идеи, которыя носятся въ воздухѣ, и многіе ли изъ этихъ людей бываютъ способны пропагандировать ихъ? Такъ усвоиваются эти идеи тѣми, кто видитъ въ нихъ подтвержденіе, санкцію работы собственной мысли. Если характеръ героини Ida of Athens не выдержанъ, и ея эпикурейская философія оказывается несостоятельной, то такую несостоятельность идеи выказываютъ, напримѣръ, и романы Вольтера, а миссъ Оуэнсонъ не имѣла подготовки Вольтера.
Успѣхъ романа превзошелъ самыя смѣлыя ожиданія издателей: несмотря на растянутость и длиннѣйшія высокопарныя тирады, которыми онъ наполненъ, оригинальность мысли, какъ и предвидѣла мисъ Оуэнсонъ, увлекла читателей. Другая причина еще обусловливала громадный успѣхъ романа. Бѣдственное положеніе Греціи было описано съ живымъ, горячимъ чувствомъ, молодая писательница думала о своей родной Ирландіи, когда чертила мрачныя картины упадка и угнетенія этой несчастной страны. Общество поняло это, и въ пламенныхъ воззваніяхъ къ освобожденію Греція видѣло воззваніе въ свободѣ Ирландіи. За Идой появился романъ изъ ирландской жизни "О'Доннелъ" и упрочилъ славу миссъ Оуэнсонъ. Она сдѣлалась признанной силой въ обществѣ. Слѣдующій случай докажетъ, какъ было сильно ея вліяніе. Одинъ бѣдной разнощикъ писемъ, у котораго была на рукахъ большая семья и дряхлый отецъ, утаилъ небольшую сумму денегъ. Общество, которое такъ снисходительно въ обворовывающимъ государственную собственность, неумолимо жъ бѣдняку, который украдетъ грошъ чтобы накормить семью. Разнощикъ былъ приговоренъ въ смерти. Онъ зналъ миссъ Оуэнсонъ только по имени, и ему пришла счастливая мысль, что она одна можетъ спасти его. Онъ писалъ ей изъ тюрьмы, умоляя о помощи. Она взялась спасти его, несмотря на совѣтъ адвокатовъ, считавшихъ это дѣло невозможнымъ. Миссъ Оуэнсонъ писала лорду-намѣстнику Ирландіи письмо. Отказъ знаменитой писательницѣ повредилъ бы популярности лорда-намѣстника, и смертная казнь была замѣнена ссылкой. Вскорѣ послѣ выхода въ свѣтъ "О'Доннеля", миссъ Оуэнсонъ вышла замужъ за лорда Моргана. До женитьбы своей лордъ Морганъ былъ просто мистеромъ Морганомъ, докторомъ, извѣстнымъ въ обществѣ своими медицинскими заслугами -- онъ вводилъ оспопрививаніе вмѣстѣ съ Дженнеромъ,-- и въ литературѣ своими статьями о политической экономіи и народной гигіенѣ. Этой извѣстности было недостаточно для миссъ Оуэнсонъ; она была проповѣдницей свободы, но не равенства, и умѣла цѣнить значеніе титула. Она выхлопотала у лорда-намѣстника титулъ лорда жениху и тѣмъ подала поводъ торійскимъ органамъ издѣваться надъ лордомъ, испеченнымъ въ Ирландіи, и заподозрить ея любовь къ свободѣ. Замужество имѣло благотворное вліяніе на развитіе ея таланта. Романы, которые она писала послѣ "Иды" и "О'Доннеля", отличаются большей зрѣлостью мысли, большей твердостью руки въ очертаніи характеровъ. Она изъ міра теорій начала спускаться въ міръ дѣйствительной жизни.
Всѣ романы ея, взятые изъ ирландской жизни, отличаются одною общею чертой. Несмотря на пестроту интриги, характеровъ, въ нихъ есть одна общая идея, которая, какъ золотая нить, ярко сверкаетъ на пестромъ узорѣ канвы -- это идея ирландской свободы. Эта идея придаетъ и жизнь и силу всему, что писала леди Морганъ, этой жизнью и силой объясняется увлеченіе читателя ея романами. Но романы ея "О'Доннелъ", "Флоренсъ Макъ-Карти", "О'Брайэны и О'Флагерти" были нетолько горячимъ и смѣлымъ протестомъ за угнетенную страну противъ притѣснителей, но оригинальномъ нововведеніемъ въ литературѣ. Съ легкой руки Ричардсона всѣ герои романовъ были болѣе или менѣе безукоризненными джентльменами, цѣлью жизни которыхъ было добиться обезпеченнаго положенія и брака съ избранницей сердца. Леди Морганъ первая ввела въ романы, вмѣсто сэровъ Грандисоновъ, титаническія натуры. Ея герои цѣлью своей жизни поставили борьбу за свободу. Но, къ сожалѣнію, исполненіе не всегда отвѣчало широтѣ замысла. Напримѣръ, въ О'Доннелѣ она хочетъ представить гражданина, поднявшаго на плечахъ своихъ всю скорбь своей страны, могучаго бойца за ея независимость, и представила того же джентльмена съ его джентльменской цѣлью жизни. Ея герой -- гражданинъ, могучій боецъ и мученикъ только на словахъ. Бѣдность его не честная бѣдность народнаго мессіи, раззореннаго преслѣдованіями правительства, а бѣдность безшабашнаго гуляки. Страданія его -- не плачъ гражданина надъ скорбью родной страны, а острая боль неудовлетворенаго мелкаго честолюбія. Онъ распространяется въ длиннѣйшихъ тирадахъ о притѣсненіи Ирландіи, о бѣдствіяхъ народа, а на дѣлѣ оказывается, что онъ всего болѣе скорбитъ объ упадкѣ собственнаго рода. Всѣ его гражданскіе подвиги заключаются въ безконечныхъ, хотя весьма краснорѣчивыхъ словоизверженіяхъ, а жизнь его наполнена тѣмъ, что онъ влюбляется, надѣется, волнуется, томится ожиданіемъ, и наконецъ соединяется съ предметомъ своихъ волненій и томленій. Эта блѣдность героевъ тѣмъ болѣе странна и неизвинительна, что леди Морганъ могла въ мартирологіи Ирландіи найти идеалъ для своихъ героевъ. Имена Фицъ-Джеральдовъ, Роберта Эммета, Вольфа Тона были знакомы ей. Это люди тоже имѣли слабости обыкновенныхъ людей. Они тоже вздыхали у ногъ красавицъ, были игрушкой кокетокъ, тоже добивались благъ жизни, золота, почестей; но выше всѣхъ этихъ человѣческихъ чувствъ и стремленій стояла у нихъ любовь къ свободѣ, служеніе общему дѣлу; передъ этой любовью, передъ этимъ служеніемъ блѣднѣли всѣ другія чувства и стремленія; они служили общему дѣлу не одними словами, это служеніе повело ихъ въ изгнаніе, на смерть, на плаху. Отчего же леди Морганъ, имѣя такіе образцы передъ глазами и несмотря на весь пылъ ея патріотизма, не могла создать такого героя? Эта несостоятельность ея героевъ объясняется отчасти недостаткомъ глубины ея натуры, а отчасти тою поспѣшностью, съ какою она писала. Едва мелькала мысль въ головѣ ея, какъ, не давая ей время созрѣть вполнѣ, она садилась писать и хватилась съ быстротой и легкостью, съ какою писала безъ малѣйшихъ помарокъ, часто подъ шумъ разговора гостей, не давая себѣ труда перечитать написанное, ни даже просмотрѣть корректуры. Вотъ отчего идея свободы не могла вложиться въ головѣ ея въ полный жизни и правды образъ и весь гражданскій пылъ ея выражался декламаціей.
Героини романовъ леди Морганъ всѣ до одной описаны съ нея самой. Онѣ неизмѣнно энергическія, остроумныя, очаровательныя и бѣдныя молодыя дѣвушки, которыя красотой, умомъ, талантомъ и иногда интригой пробиваютъ себѣ дорогу къ богатству, блестящему положенію въ свѣтѣ и замужеству съ любимымъ человѣкомъ. Но рядомъ съ этой цѣлью у нихъ есть другая, свобода Ирландіи. Всѣ онѣ пламенныя патріотки, всѣ возмущены глубоко бѣдствіями родной земли. Достигнувъ личныхъ цѣлей, онѣ не успокоиваются на лаврахъ. Онѣ ревностно агитируютъ для свободы. Ирландки, онѣ какъ нимфы Эгеры, вдохновляютъ героевъ на борьбу за свободу. И въ этомъ отношеніи леди Морганъ писала портреты героинь съ себя.
Но если герои романовъ леди Морганъ плохи, за то второстепенныя лица и народные типы романовъ были очерчены живо и мастерски. Леди Морганъ безпощадно выставляла всѣ смѣшныя стороны аристократіи, въ особенности въ ея отношеніяхъ къ народу. Она списывала ихъ жизни ни мало не стѣсняясь тѣмъ, что оригиналы ея портретовъ будутъ узнаны, не щадя своихъ друзей и пріятельницъ. Миссъ Джулія Кэвенегъ удивляется, какъ многія изъ этихъ леди, пустоту, невѣжество и смѣшныя стороны которыхъ она такъ безпощадно выставляла, давно не отравили ее. И что всего страннѣе, почти всѣ онѣ, несмотря на то, что были узнаны въ ея далеко нелестныхъ портретахъ, остались до конца ея жизни въ очень дружескихъ отношеніяхъ съ ней. Это слѣдуетъ приписать отчасти ея очаровательно-веселому характеру,-- она бывала желчной только съ перомъ въ рукѣ, -- а отчасти и ея безпристрастной справедливости. Всякій, кто не умѣлъ служить Ирландіи такъ, какъ она того хотѣла, будь онъ врагъ ея или другъ -- выводился на посмѣяніе общества. До нельзя комичны у ней типы леди, которыя хотятъ благодѣтельствовать Ирландіи. Напримѣръ, леди Динморъ, которая глубоко проникнута сознаніемъ своей гуманности и безпрестанно повторяетъ: о, какъ я не могу видѣть, какъ вѣшаютъ людей, многозначительнымъ удареніямъ на я намекая и на то, что есть люди, которые находятъ въ этомъ удовольствіе, и на то, на сколько она выше подобныхъ людей; которая, тономъ пророка, открывшаго новую истину міру, проповѣдуетъ, что всѣ бѣдствія Ирландіи происходятъ отъ трехъ недостатковъ: недостатка работы, пищи и предметовъ первой необходимости, и намѣревается положить конецъ всѣмъ бѣдствіямъ Ирландіи, устроивъ мануфактуру издѣлій изъ тростника. Леди Сингльтонъ, которая, проникнувшись сознаніемъ зловредности абсентеизма, спѣшитъ въ Ирландію произвести радикальный переворотъ въ бытѣ фермеровъ, въ непоколебимомъ убѣжденіи, что уврачуетъ всѣ язвы Ирландіи этимъ переворотомъ, или, какъ она называетъ на своемъ англо-французско-ирландскомъ нарѣчіи, bouleversement. Наиболѣе дѣйствительнымъ средствомъ для этого bouleversement она считаетъ ругань всего, что видитъ. Эта ругань преимущественно вызывается каждымъ лишеніемъ комфорта, къ которому миледи привыкла въ Англіи, и она обрушиваетъ громы негодованія на несчастныхъ жителей раззоренной страны за эти лишенія. "Я еще очень мало сдѣлала", пишетъ она приходскому епископу, изъ похвальной скромности ставя слово "мало", когда она въ душѣ убѣждена, что сдѣлала много: "но я хочу все поставить вверхъ дномъ, и мнѣ недостаетъ времени поставить все такъ, какъ я хочу". Нѣтъ ни одной вещи, которой бы леди Сингльтонъ не бралась передѣлать или устроить въ Ирландіи: каналы, дороги, мосты, парки, почты, отели. Каждое лишеніе привычнаго комфорта внушаетъ ей мысль улучшенія или нововведенія и заставляетъ строить планы, исполненіе которыхъ потребовали бы мильйоновъ стерлинговъ и нѣсколькихъ десятковъ годовъ. Леди считаетъ въ числѣ своихъ миссій и просвѣщеніе народа. Она ходитъ по своимъ нищимъ фермерамъ и поучаетъ ихъ, что они должны носить приличныя опрятныя одежды, ѣсть здоровую пищу, жить въ чистенькихъ домикахъ, а не вмѣстѣ съ свиньями въ глиняныхъ хижинахъ, которыя размывало дождей. "Вы не можете представить, какое sensation я произвожу, когда вхожу въ свое мѣстечко Бэллингостони. Я поставила себѣ правиломъ входить sans faèon въ каждый домъ, какъ владѣтельница замка, вы знаете это наше феодальное право. И я хожу по домамъ и хижинамъ, осматриваю все, измѣняю, исправляю, улучшаю и устраиваю все, какъ того требуютъ обстоятельства", пишетъ она далѣе епископу. И результатъ всѣхъ этихъ устройствъ и улучшеній тотъ, что бѣдственное положеніе фермеровъ стало невыносимымъ.
Народные типы очерчены съ замѣчательной силой и правдой. О'Рари, О'Лири, и множество разныхъ О'Маковъ были долго любимцами публики. Успѣхъ леди Морганъ на этомъ пути тѣмъ болѣе почетенъ, что она имѣла уже и очень опасную предшественницу, миссъ Эджевортъ, которая пользовалась вполнѣ заслуженной извѣстностью своими ирландскими народными типами. Но миссъ Эджевортъ ограничивалась тѣмъ, что давала обществу вѣрная жизни картина быта народа и осторожно взбѣгала надѣвшихъ политическихъ намековъ. Она тѣмъ самимъ съуживала рамки своихъ картинъ. Сверхъ того повѣсти изъ быта народа миссъ Эджевортъ, несмотря на всю теплоту, съ какою онѣ написаны, чужды страстнаго, потрясающаго чувства, съ какимъ леди Морганъ описываетъ народъ, который, ища заработковъ или продавая послѣднюю скотину, говоритъ: "вѣрьте, я у васъ прошу только того, что даетъ мнѣ мой кусокъ хлѣба и мое лохмотье". (Sure all Jask is just what will give me my bit and my rag). Въ романахъ лэди Морганъ видѣнъ Падди, какъ живой: голодный, иногда пьяный, всегда веселый, безпечный, остроумный, настоящій лаззарони сѣвера. Онъ рѣдко унываетъ и когда ему приходится не въ мочь, размыкиваетъ горе прибаутками и остротами -- на счетъ ландлордовъ и англичанъ. Какой-то лордъ подтруниваетъ, надъ Рари за его вѣру въ чнетилище. "Ваше лордство, вы вѣрите той вѣрѣ, въ которой васъ выросшій, а я вѣрю этому потому, что меня выростлли въ этой вѣрѣ; но сознайтесь ваше лордство, что когда я буду въ чистилищѣ, вы можете пойти дальше и попасть въ мѣсто похуже этого". Тутъ не совсѣмъ переводимая игра словъ: поговорка go further and fare worse. Это стереотипный типъ ирландца, какъ онъ сложился въ англійской литературѣ. Онъ вѣренъ, но поверхностенъ. Лэди Морганъ умѣла заглянуть поглубже и каждымъ изъ своихъ типовъ говорила англичанамъ: Падди невѣжественъ, но вы отняли у него средства учиться; Падди лѣнивъ, оттого что плодъ трудовъ его доставался другимъ; Падди безпеченъ, не думаетъ о завтрашнемъ днѣ, оттого что этотъ день такъ черенъ, что загляни въ него Падди, у него пропала бы охота жить. Падди смѣшитъ васъ своими остротами, и вы ради смѣха прощаете ему, если уколетесь объ ихъ колючки, но берегитесь: Падди скоро перестанетъ острить, смѣхъ его смѣнится яростью, прибаутки -- ревомъ дикаго звѣря.
Разумѣется, романы леди Морганъ, оскорбляя жестоко все отсталое, тупоумное въ Англіи, все, что изъ кваснаго патріотизма видѣло достоинства отечества въ угнетеніи Ирландіи, вызвало противъ нея безпощадную вражду. Критика "Quarterly Review", журнала, исполнявшаго въ началѣ нынѣшняго столѣтія въ Англіи роль нашей "Домашней бесѣды", обрушивала вслѣдъ за каждымъ ея романомъ, начиная съ "Иды", цѣлую тучу грязныхъ инсинуацій, намековъ, оскорбительныхъ для ея женской чести, обвиненіи въ вольнодумствѣ и безнравственности. Но первыя нападки были ничто въ сравненіи съ остервѣненіемъ кликуши, съ какимъ критика этого обозрѣнія накинулась на нее за ея романы изъ ирландской жизни. Она обличала леди Морганъ въ распутствѣ, развратѣ, непочтеніи къ святынѣ, богохульствѣ, разнузданности, измѣнѣ вѣрноподданству, подлости и атеизмѣ, и прикрывшись лицемѣрной маской, увѣряла, что обвиняетъ не по злобѣ, а изъ искренняго желанія обратить ее на путь истинный и сдѣлать изъ нея полезнаго друга, вѣрную жену, нѣжную мать, уважаемую и счастливую хозяйку дома. Леди Морганъ иронически замѣчала, что, вѣроятно, критикъ "Quarterly Reriew" обладалъ способностью творить чудеса, если думалъ изъ жертвы такихъ пороковъ сдѣлать идеалъ женской добродѣтели. "Quarterly" былъ оффиціальнымъ журналомъ и критикъ его долженъ былъ по долгу службы ругать подобныя, далеко не лестныя для англійскаго правительства строки: "Родиться ирландцемъ -- самая мрачная участь, какая только можетъ выпасть на долю даровитому человѣку, это послѣдняя участь, которую избралъ бы мудрый честолюбецъ, еслибы былъ способенъ выбирать. Правда, и здѣсь, какъ и вездѣ, посредственность, тупоуміе -- защита, равнодушіе-ручательство безопасности. Но геній, сознаніе, честь, стремленіе къ лучшему, патріотизмъ и пылкое негодованіе противъ притѣсненія, если и существуютъ страны, гдѣ эти чувства могутъ развиваться и дѣйствовать, то Ирландія не изъ числа этихъ благословенныхъ странъ. Здѣсь талантъ, геній -- предметъ подозрѣнія тупоумныхъ правителей и оскорбленій, и преслѣдованій мелкихъ исполнителей ихъ тиранства. Все, что не гнется -- сламывается".