Вскорѣ послѣ замужества, леди Морганъ съ мужемъ поѣхала во Францію. Пребываніе ея во Франціи было длиннымъ рядомъ торжествъ. Она имѣла рекомендательныя письма во всѣ круги, на которые распалось французское общество послѣ реставраціи, была знакома съ многими изъ членовъ этихъ кружковъ, когда они были эмигрантами въ Англіи, и была въ перепискѣ съ многими знаменитостями, съ которыми лично познакомилась только по прибытіи въ Парижъ. Она имѣла полную возможность наблюдать. Она бывала и при дворѣ Бурбоновъ, и въ салонахъ бонапартистовъ, гдѣ молчаливо ожидали возвращенія de l'autre. Французское общество временъ реставраціи представляло пеструю картину самыхъ разнообразныхъ элементовъ, насильственно втиснутыхъ въ одну рамку, и давало пищу наблюдательному уму. Въ немъ слышался то языкъ молодой свободы, то старческое заговариваніе легитимизма; въ литературѣ, то напыщеннная рѣчь классицизма, то горячечныя импровизаціи романтизма, и громче ихъ обѣихъ пѣсня Беранже. Плодомъ этого путешествія и наблюденій была книга ей "Франція въ 1816 году". Книга имѣла громадный успѣхъ. Она появлялась какъ нельзя болѣе кстати. Со времени революціи Франція была запретной страной для англичанъ. Леди Морганъ была первой, которая заговорила о ней послѣ многихъ лѣтъ молчанія англійской литературы. Франція, пережившая революцію, Наполеона и начинавшая переживать еще горшее зло, реставрацію и Бурбоновъ, была не похожа на Францію временъ Людовика XVI, какою ее знали англичане. Но кромѣ интереса новизны, книга имѣла неоспоримыя достоинства; въ легкихъ, бѣглыхъ замѣткахъ леди Морганъ была вѣрная характеристика общества, пониманіе политическаго положенія Франціи и народнаго быта. Она была, какъ и все, что писала леди Морганъ, проникнута честнымъ негодованіемъ противъ реакціи и глубокимъ сочувствіемъ къ народу, бытъ котораго описанъ съ вѣрностію и пониманіемъ, какихъ трудно было ожидать отъ фешенебельной леди. Леди Морганъ еще молодой дѣвушкой любила ходить по хижинамъ ирландскимъ и говорить со своими Падди объ ихъ житьѣ-бытьѣ. Любовь и пониманіе своего народа научили ее понимать жизнь чуждаго ей народа. Для улучшенія быта его она твердо держится программы виговъ: дать землю народу. "Отдайте голую скалу въ собственность земледѣльцу, и онъ сдѣлаетъ ее земнымъ раемъ; отдайте ему уголокъ земнаго рая на короткій срокъ, и онъ превратитъ его въ пустыню", писала леди Морганъ. Другимъ источникомъ благосостоянія народа, кромѣ мелкой поземельной собственности, она признаетъ развитіе промышленности и превозноситъ герцога Рошфуко Ліонкура за его фабрики, которыя открываютъ народу заработки. Она восхищается семейнымъ бытомъ французскихъ крестьянъ, которые, выростая и женившись, остаются жить вмѣстѣ съ братьями и сестрами подъ патріархальной властью отца или дѣда, и порицаетъ англичанъ за ихъ эгоистическій и грубый дѣлежъ "churlish division", не подозрѣвая, сколько возмутительной безнравственности, насилія и несправедливости скрывается подъ любовнымъ видомъ этой патріархальности, послужившей Прудону идеаломъ для его "каторжной семьи". Она наблюдаетъ все: школы, общественныя учрежденія, и иногда выводитъ сравненія, очень не лестныя для англичанъ. Книга ея о Франціи подняла цѣлую бурю. Она осмѣивала претензіи сен-жерменской аристократіи и говорила о правахъ народа во время владычества партія тори; возставала противъ клерикализма во Франціи, въ то время, когда онъ давилъ все, что было живого и свободнаго въ Англіи. Раздались новыя обвиненія въ измѣнѣ, безбожіи, якобинствѣ. Офиціозный критикъ "Quarterly Review" Брокеръ, по наглости, грубости и безстыдству превзошелъ все, что онъ до сихъ порть писалъ оскорбительнаго о леди Морганъ. Онъ прозвалъ ее, на своемъ языкѣ ханжества, современной Іезавелью (modern Jezabel), провозгласилъ, что каждое слово ея въ этой книгѣ адская, позорная ложь (infamous infernalie). Всего болѣе досталось ей за ея поклоненіе Лафайетту, "этому тщеславному, брешущему фату, изъ котораго она сдѣлала себѣ Бога, и который, удовлетворивъ своему гигантскому тщеславію тѣмъ, что оскорбилъ своего короля, ниспровергъ его тронъ и подло бѣжалъ отъ бури, которую онъ самъ поднялъ, вернулся снова въ государственной службѣ для того, чтобы занять подъ властію Бонапарта мѣсто на Майскомъ полѣ". За это преступное поклоненіе леди Морганъ была обозвана презрѣнной мегерой, дерикой, полоумной бабой. Но самая грубость критики послужила въ пользу леди Морганъ. Она возмутила даже людей, державшихся воззрѣній англійской "Домашней Бесѣды". Еслибы тонъ критики былъ менѣе грубъ и циниченъ, то она принесла бы несравненно болѣе вреда леди Морганъ, потому что въ книгѣ ея о Франціи была одна и очень слабая сторона, которая была доступна критику "Quarterly". Голова леди Морганъ закружилась отъ овацій, которыми встрѣчали ее всюду, и описаніе этихъ овацій занимаетъ большее мѣсто, чѣмъ слѣдовало бы для интереса книги и достоинства автора. Леди Морганъ, тамъ, гдѣ она говоритъ о себѣ, кажется молоденькой дѣвушкой, попавшей изъ деревни на великосвѣтскій балъ и одурѣвшей отъ восторга при первомъ комплиментѣ. Леди Моргамъ была не изъ тѣхъ женщинъ, которыхъ можно бы было запугать или разогорчить критикой. Она отмстила своему грязному критику тѣмъ, что въ своемъ новомъ романѣ "О'Брайэны и О'Флагерти", бичуя англійское чиновничество, одну изъ семи язвъ Ирландіи, выставила Крокера въ лицѣ низкаго, продажнаго чиновника, давъ ему характеристичное прозваніе Crawley -- пресмыкающійся, и Crawley, какъ у насъ Молчалинъ, въ свое время сдѣлался нарицательнымъ именемъ цѣлаго типа низко" поклонныхъ продажныхъ чиновниковъ, сосавшихъ совъ Ирландіи. Побѣда осталась на ея сторонѣ. Имя офиціальнаго критика "Quarterly" изъ Крокера превратилось въ Crawley. Отмстивши съ лихвой, леди Морганъ оставила несчастнаго критика въ покоѣ.
Шумъ, поднятый критикой, способствовалъ распространенію книги. Чѣмъ болѣе злобствовала критика, тѣмъ скорѣе раскупалось изданіе за изданіемъ. Издатель Кольбёрнъ былъ мастеръ своего дѣла, и вполнѣ постигъ тайну рекламы. Французское правительство съ своей стороны постаралось помочь распространенію книги. Бурбоны поспѣшили запретить книгу, гдѣ имъ высказывали такія горькія истины, равно какъ и книгу г-жи Сталь о Франціи, и добились того, что книга была переведена на французскій языкъ и что "не было кабинета мало-мальски образованнаго человѣка, гдѣ бы нельзя было найти этой книги", говоритъ издатель автобіографіи леди Морганъ. Первое изданіе книги разошлось въ три мѣсяца, что, впрочемъ, объясняется столько же распространеніемъ потребности чтенія въ англійскомъ обществѣ, сколько и интересомъ книги.
Кольбёрнъ, нажившій на ней огромные барыши, предложилъ леди Морганъ двѣ тысячи фунтовъ стерлинговъ за сочиненіе объ Италіи и средства въ путешествію. Италія была тѣмъ болѣе интересной страной для англійской публики, что путешествіе туда было очень затруднительно и опасно въ то время. Морганы поѣхали и леди Морганъ написала свою книгу объ Италіи, успѣхъ которой, если и не былъ такъ громаденъ, какъ успѣхъ книги о Франціи, но былъ значителенъ настолько, чтобы принести Кольбёрну большіе барыши. Описаніе природы, памятниковъ искусствъ, характеристика общества, историческіе очерки итальянскихъ государствъ, принадлежатъ перу леди Морганъ, главы о законахъ, статистикѣ, народномъ здоровьѣ -- ея мужу. И въ книгѣ объ Италіи леди Морганъ все та же краснорѣчивая проповѣдница политической свободы, тотъ же заклятый врагъ насилія и произвола. Она пользовалась каждой чертой, чтобы выставить разительный контрастъ между богатствомъ природы и бѣдствіемъ народа, и рѣзкими красками описывала преступленіе реакціоннаго правительства въ странѣ, перешедшей отъ просвѣщеннаго деспотизма Наполеона къ "блаженству быть скверно управляемой Бурбонами, имѣвшими божественное право управлять скверно". Она прибыла въ Италію въ самое удобное время для наблюденій надъ этимъ управленіемъ, и ея книга объ Италіи полна интересными подробностями. Она описываетъ въ Туринѣ страшное положеніе народа, умиравшаго съ голода, въ какой-нибудь сотнѣ миль отъ богатыхъ житницъ Ломбардіи, потому что не было возможности подвезти хлѣбъ, благодаря ужасному состоянію дорогъ, и показываетъ, какъ въ то время, когда народъ умиралъ съ голоду, король занимался парадами войска, а королева -- душеспасительными бесѣдами съ монахами. Въ Римѣ святые отцы и патриціи вѣчнаго города не ускользнули отъ бичующаго пера леди Морганъ. "Они истинные представители церкви и государства, пишетъ она, они добились власти интригой и невѣжествомъ народа, а сами -- олицетвореніе интриги и невѣжества; власть ихъ -- насиліе грозное и трусливое вмѣстѣ, религія обезображена суевѣріемъ, растлѣнная и растлѣвающая! О правленіи Мюрата она отзывается съ похвалою, съ какою могла проповѣдница свободы отзываться о просвѣщенномъ деспотизмѣ. Отдавая полную справедливость всѣмъ улучшеніямъ, устройству дорогъ, облегченію податей народа, новому устройству суда, большей свободѣ цензуры, она доказываетъ, что всего этого далеко недостаточно для благосостоянія и развитія народами даже имѣетъ вредное дѣйствіе на него, пріучая его постоянно разсчитывать на помощь сверху и видѣть милость въ томъ, что должно быть его правомъ. Послѣ Мюрата народъ подчинился безпрекословно Франциску. "Это должно учить насъ, говоритъ леди Морганъ, слѣдующей великой истинѣ въ политикѣ: что короли, которые даютъ народу милости, неспособны дать ему права; что государи, которые разсыпаютъ почести, не могутъ создать конституцію. Народъ долженъ требовать ее". Конституція -- альфа и омега политики леди Морганъ, панацея отъ всѣхъ народныхъ бѣдствій. Въ Неаполѣ леди Морганъ была принята въ немногіе литературные и политическіе салоны, которые держались еще, несмотря на панику, распространенную Бурбонами. Ея книга о Франціи и злобныя выходки Quotidienne, Journal des Débats, Quarterly послужили ей рекомендаціей. Все, что уцѣлѣло живого въ Неаполѣ, встрѣтило ее съ восторгомъ, разсчитывая что она передастъ Европѣ о "страданіяхъ и позорѣ Неаполя и злодѣйствахъ клятвопреступника короля". Каждый день вписывала въ свою записную книгу леди Морганъ новое злодѣйство, о которомъ ей приходилось узнать: то устроенный полиціей заговоръ, для того чтобы выказать свою вѣрноподанническую ревность, то воспоминаніе о казни г-жи Санъ-Феличе, за то, что она принимала участіе въ планахъ карбонаріевъ, то о молодыхъ людяхъ, брошенныхъ въ подземныя мрачныя темницы за то, что осмѣлились проѣхаться верхами на Борсо, что считалось королемъ демонстраціей республиканскихъ принциповъ. Въ Венеціи леди Морганъ оплакиваетъ "униженіе прежней царицы морей, терзаемой когтями хищнаго орла-стервятника". Австрійское правительство въ Венеціи не только деспотизмъ чистой воды безъ малѣйшей примѣси смягчающихъ элементовъ, но строго обдуманная и настойчиво проведенная система насилія, которая имѣетъ цѣлью угнетать, гнуть, и сломить духъ народа, стѣснять и уничтожать промышленность, и гасить послѣднюю надежду. Но просвѣщенный деспотизмъ Наполеонидовъ сдѣлалъ свое дѣло, и смѣнившій его невѣжественный деспотизмъ Бурбоновъ и Габсбурговъ казался еще невыносимѣе. Леди Морганъ оставила Италію, предсказывая новыя революціи. Исторія доказала, насколько это предсказаніе было справедливо. Бурбоны, крѣпко стоявшіе за свое божественное право управлять скверно, не терпѣли чтобы доказывали народу, блаженствовавшему подъ этимъ управленіемъ, насколько оно скверно, и запретили книгу. Эта вѣковая безтактность властителей, облеченныхъ божественнымъ правомъ, имѣла тотъ же результатъ: книга расходилась въ Италіи.
Въ наше время многое изъ того, что леди Морганъ проповѣдивала какъ новыя истины, стало избитымъ общимъ мѣстомъ; многое, въ чемъ она видѣла спасеніе народа отъ всѣхъ золъ, оказалось палліативомъ, но не надо забывать того времени, когда она писала. Довольно того, что она возбудила опасенія и вражду французскихъ и итальянскихъ правительствъ, такъ что еслибы она вернулась во Францію или Италію послѣ напечатанія своихъ книгъ, ее бы ожидала непріятность изгнанія. Она считалась врагомъ реакцій, что доказывается ожесточеніемъ, съ какимъ ее преслѣдовали подкупленные редакціею писаки, и ради этого ей можно простить хвастливость, съ какою она пользуется каждымъ случаемъ чтобы упомянуть объ этой враждѣ. Она имѣла право поставить эпиграфомъ своей книги объ Италіи:
Malheur an hon esprit dont la parole altière
D'un coeur indépendant s'élance toute entière
Qui respire un air libre et jamais n'applaudit
Au despotisme en vogue, и l'erreur en crédit.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Mais ferme dans ma route et vrai dans mes discours