Итакъ, мы выѣхали за тюремныя ворота. Первая остановка въ сотнѣ-двухъ саженяхъ: тюремныя подводы и лошади мѣняются на крестьянскія. Довольно безцеремонно насъ, т. е. корзины, въ которыхъ мы лежимъ, сбрасываютъ на землю. Слышимъ оживленный говоръ, который постепенно отдаляется -- везущіе насъ товарищи уходятъ съ провожатыми въ избу закусить.
Пару словъ объ этихъ товарищахъ, такъ удачно справившихся съ своей задачей и вызволившихъ насъ изъ неволи. Одинъ изъ нихъ -- совсѣмъ юный студентъ, по фамиліи Пикъ, сосланный по с.-д. дѣлу; другой постарше, русакъ -- волжанинъ, человѣкъ, повидимому, бывалый,-- соціалистъ-революціонеръ Ковшовъ. Замѣчу кстати, что мы его почти не знали -- онъ прибылъ въ тюрьму совсѣмъ незадолго передъ нашимъ побѣгомъ; это не помѣшало тому, что онъ сразу, безъ колебаній, согласился на наше предложеніе, хотя дѣло шло о его партійныхъ противникахъ, мало того, объ "искровцахъ", съ которыми какъ разъ въ то время у его партіи были наиболѣе обостренныя отношенія. И вѣдь притомъ какъ онъ, такъ и Пикъ, рисковали не малымъ: неудача побѣга грозила имъ самое меньшее прибавкой двухъ лѣтъ ссылки къ назначеннымъ имъ тремъ годамъ и отправкой въ глухія мѣста Якутской области.
Ковшову, собственно, мы преимущественно и обязаны удачнымъ исходомъ предпріятія. Его находчивость и присутствіе духа не разъ спасали положеніе. Кругомъ все тихо. Вдругъ кто-то начинаетъ возиться около моей корзины, царапать ее... Затѣмъ раздается пронзительный лай. Шальная собаченка учуяла человѣка и подняла тревогу. Слышу голоса, готовлюсь къ самому худшему... Но откуда-то приходитъ избавленіе -- собака затихаетъ, отбѣгаетъ въ сторону, слышется чавканье. Какъ оказалось, Ковшовъ, замѣтивъ происходящее, бросилъ собакѣ поѣсть, и она утихомирилась.
Лошади приведены. На каждую подводу взваливаютъ по корзинѣ. На мою садится Ковшовъ и заводитъ бесѣду съ ямщикомъ. Чтобы дать мнѣ возможность шевелиться, не обращая вниманія ямщика на шорохъ и скрипъ корзины, онъ все время болтаетъ, ворочается, ерзаетъ, барабанитъ пальцами и вообще производить возможно больше шума. Пользуюсь этимъ и нѣсколько оживляю успѣвшіе уже онѣмѣть члены. Повторяю это время отъ времени и потому чувствую себя не очень плохо. Сквозь щели корзины проникаеть свѣжій, морозный воздухъ, и потому дышется легко. Достается только отъ толчковъ, когда телѣга подпрыгиваетъ на неровностяхъ, но къ нашему счастью дорога хорошая, да и маленькая подушечка, подложенная между головой и стѣнкой, ослабляетъ удары; побаливаетъ лишь бокъ...
Прислушиваюсь къ разговору и узнаю, что до ночевки намъ предстоитъ три или четыре раза перемѣнить подводы и лошадей: подводная повинность крестьянъ ограничивается обязанностью возить "по казенной надобности" лишь отъ своего села до слѣдующаго. Это непріятно, ибо на остановкахъ, при перетаскиванни вещей, во время ожиданія въ избѣ скорѣе всего возможны всякія случайности въ родѣ инцидента съ собакой. Но будь, что будетъ. Пока все идетъ прекрасно.
Остановка. Насъ перетаскиваютъ куда-то. Моя корзина оказывается на чьей то спинѣ, причемъ такъ неудачно, что голова моя внизу, ноги -- вверху. Пренепріятное положеніе. Поднимаемся по ступенькамъ -- разъ, два, три, четыре -- считаю я; потомъ свѣжій воздухъ сразу смѣняется спертой атмосферой; меня вмѣстѣ съ корзиной, сбрасываютъ съ плечъ, я попадаю на другую корзину, которая жалобно трещитъ.
Ямщикъ говоритъ своему товарищу:-- Ишь, студенты, какіе богатые, сколько добра везутъ; въ корзинѣ-то пудовъ пять!..
Это чистая клевета -- во мнѣ всего три пуда и нѣсколько фунтовъ. Но онъ правъ, что добра много: принято во вниманіе, что надо будетъ что-нибудь наложить въ корзины, когда мы выйдемъ изъ нихъ, чтобы не возбудить подозрѣній; и въ числѣ вещей Пика и Ковшова болѣе десятка всякихъ узловъ и тючковъ: набрали всякой рухляди, даже нѣсколько полѣнъ захватили съ собой...
Собесѣдникъ подтверждаетъ наблюденіе, и завязывается разговоръ о "политическихъ", но его прерываетъ Ковшовъ, вышедшій изъ горницы и пригласившій ямщиковъ закусить и выпить. Онъ вообще не жалѣлъ водки -- усиленно угощалъ ямщиковъ и десятскаго, угощался и самъ, поилъ Пика, должно быть никогда въ жизни не пробовавшаго очищенной; пили они и на остановкахъ, и въ дорогѣ... Ковшовъ разсчитывалъ такимъ путемъ притупить вниманіе своихъ спутниковъ и заранѣе расположить ихъ къ себѣ, чтобы они были склонны повѣрить всякому его объясненію, всякой отговоркѣ, если замѣтятъ что-нибудь подозрительное. Мнѣ не довелось впослѣдствіи повидать ни Пика ни Ковшова, а потому я точно не знаю, какихъ опасностей и случайностей мы избѣгли. Но по долетавшему до меня взволнованному шопоту ихъ я не разъ догадывался, что не все идетъ ладно.
На одной изъ слѣдующихъ остановокъ, послѣ 8-10 часового пути, когда корзины снова лежали въ сѣняхъ, я, чувствуя себя очень нехорошо и испытывая непреодолимую потребность пошевелить онѣмѣвшими конечностями, рѣшился въ концѣ концовъ сдѣлать это, полагая, что въ сѣняхъ никого нѣтъ, и ямщики закусываютъ въ сосѣдней комнатѣ. Какъ рѣшилъ, такъ и сдѣлалъ. Корзина, разумѣется, реагировала на это движеніе соотвѣтствующими звуками... И, о, ужасъ!-- раздается голосъ:-- Иванъ, а, Иванъ! Слышь, чего это корзина какъ трешшитъ? Другой отвѣчаетъ:-- Диковинное дѣло. Давай, слухай еще, може показалось.-- Я затаилъ дыханіе и теперь скорѣе умру, чѣмъ сдѣлаю малѣйшее движеніе.