Ямщикъ оказался не скоро забывающимъ свои впечатлѣнія. Стоило Пику и Ковшову выйти въ сѣни, чтобы онъ сейчасъ же сообщилъ имъ о странномъ явленіи... Ковшовъ принялся врать всякую чепуху, сталъ говорить о томъ, что прутья корзины подмерзли въ дорогѣ и теперь, въ теплыхъ сѣняхъ, стали оттаивать,-- отсюда и трескъ; что это, можетъ быть, трещали половицы подъ тяжестью корзинъ и т. п. Ямщику что-то не вѣрилось, и я облегченно вздохнулъ только тогда, когда онъ распрощался, поблагодаривъ за "на чай", и ушелъ, смѣненный новымъ.
Вечеръ. Мы чувствуемъ это потому, что становится много холоднѣе, зябнутъ руки и ноги, продуваетъ совсѣмъ прохладный вѣтеръ. Близка ночевка -- близокъ часъ освобожденья, если все сойдетъ гладко. Стараюсь подбодриться, хотя чувствую себя разбитымъ. Хочется пить, въ глоткѣ пересохло...
Пріѣхали. Вносятъ въ избу. Атмосфера чудовищная. По гулу голосовъ сразу ясно, что изба полна народу; и, очевидно, присутствующіе только что плотно покушали и не хуже того выпили. Сразу помутнѣло въ глазахъ. Трудно дышется, хочется кашлять. Шумно, людно, пьяные выкрики...
Товарищамъ и ихъ багажу отводятъ уголъ. Ковшовъ подъ шумъ спрашиваетъ меня, каково самочувствіе, и долго ли еще смогу выдержать. Съ нетерпѣніемъ освѣдомляюсь, который часъ -- всего только десятый. Значитъ, въ этой атмосферѣ, которая много хуже атмосферы тюремной кухни, гдѣ мы производили свои опыты, придется провести еще минимумъ три-четыре часа. Это ужасно! Я начинаю опасаться, что спасую, ибо уже теперь близокъ къ обмороку. Богданова между тѣмъ на подобный же вопросъ Ковшова отвѣчаетъ, что можетъ ждать.
И хорошо еще, если сможемъ выбраться къ часу ночи! Село людное, оживленное, сегодня ночь съ субботы на воскресенье, и большой вопросъ, когда все стихнетъ въ избѣ и на селѣ... Какъ оказалось, мои опасенія не были преувеличенными -- намъ удалось выйти на свѣтъ Божій только около четырехъ часовъ ночи...
-----
Мнѣ трудно теперь описать мое самочувствіе въ теченіе этихъ долгихъ, безконечно-долгихъ, мучительныхъ часовъ. Не нахожу подходящихъ словъ. Во всю жизнь не приходилось переживать ничего подобнаго. Не смогу сравнить этихъ мученій съ тѣми, которыя испытывалъ во время "голодовокъ" -- а мнѣ приходилось "голодать" и семь, и двѣнадцать дней, до потери сознанія, до полнаго истощенія... Въ вискахъ стучитъ, больно дышать, дыханіе короткое и прерывистое, весь онѣмѣлъ, не чувствуешь, чтобы у тебя были руки и ноги; если бы даже можно было, врядъ-ли сумѣлъ бы шевельнуть ими; голова тяжелая и страшно болитъ...
Каждую минуту готовъ предать себя, забыть, что цѣль такъ близка, почти достигнута,-- и громко закричать: Не могу больше! Откройте! Дайте водуха!
Убійственно медленно тянутся минуты, можетъ быть цѣлые часы. Чувства и нервы такъ напряжены, что каждую секунду ждешь катастрофы... Потерялъ всякую мѣру времени. Пикъ и Ковшовъ, бражничавшіе за столомъ съ крестьянами, давно вернулись въ нашъ уголъ, устроили себѣ постели и улеглись, Ковшовъ головою вплотную къ моей корзинѣ. Въ избѣ становится тихо. Ковшовъ шепнетъ, что здѣсь осталось ночевать нѣсколько крестьянъ, спящихъ на полу, что дверь на улицу закрыта лишь на щеколду, что стражи нѣтъ, и что, когда все окончательно затихнетъ, онъ насъ выпуститъ.
Значитъ, избавленіе близко. Жду. Съ разныхъ концовъ слышенъ храпъ. Храпитъ и Пикъ, отуманенный водкой... Опять проходитъ безконечно много времени... Что это? Подъ бокомъ слышу храпъ -- то заснулъ и Ковшовъ. Съ отчаяніемъ въ душѣ думаю, что же теперь будетъ? Какъ разбудить его? Заговоришь, а вдругъ въ избѣ кто-нибудь не спитъ? Что, если онъ и Пикъ проспятъ до зари?