-- Нѣтъ, я возлѣ васъ посижу. Здѣсь хорошо тоже. Maрія Николаевна... почему сегодня дѣтей нѣтъ? Никто не вышелъ...
-- Разъѣзжаются уже, зима скоро. А вонъ двѣ дѣвочки, видишь? Идутъ съ матерью. Пойди къ нимъ.
-- Эти не станутъ играть. Наряженныя, капризухи.
-- Ты думаешь?
-- Посмотрите сами.
-- А правда Не дѣвочки, а ломаки. Ты наблюдательный, Вова, И я маленькой также все подмѣчала. Болѣла долго. Лѣтъ до двѣнадцати нельзя было учиться. Много оставалось времени для наблюденій. Подмѣчу все, все -- бывало.
-- Болѣзнь не испортила вамъ характера, -- сказалъ Дробязгинъ,-- не озлобила васъ.
-- Вы находите? Пожалуй. Хотя и уродъ, но не злобный. Не завистлива. О, не возражайте, прошу васъ. Конечно, уродъ, калѣка. Они, говорятъ, злы, завистливы. Дни скорби порождаютъ мысли злыя. Во мнѣ, благодареніе судьбѣ, не развилось это. Къ людямъ у меня не злобное, скорѣе теплое чувство. Какъ то никогда даже не сравниваю себя съ другими. Какое сравненіе? Они -- норма, я -- аномалія. Несоизмѣримыя величины.
Набѣжали тучи и заслонили солнце. Море измѣнило цвѣтъ, стало сине-зелено-темное. Горы заволокло туманомъ, нависла пасмурность. Но далеко въ морѣ, въ сторонѣ Алупки, виднѣлся золотисто-блестящій горизонтъ, тамъ свѣтило солнце. Оно засверкало ближе, опять подбираясь къ Ялтѣ. Освѣтило на горѣ кусокъ сосноваго лѣса, точно вырвало его изъ общей пасмурной картины, позолотило часть безлѣсной, зеленѣющей горы, заиграло пятнами на зеленыхъ газонахъ, на молодыхъ кипарисахъ Нижней Массандры, пробралось къ ущелью между горами. И все отдѣльными свѣтовыми пятнами, золотистыми, неравномѣрными бликами, перемѣшивая, какъ для забавы, свѣтъ и тѣни. Потомъ прорвалось сквозь облака, ярко и побѣдно залило свѣтомъ вдругъ поголубѣвшее море. Заблестѣло надъ городомъ, надъ золотыми куполами, надъ бѣлыми дачами и недвижимо-темными кипарисами, загорѣлось по скатамъ горъ, надъ лѣсами...
Маркъ Григорьевичъ возвратился не одинъ. Съ нимъ шелъ высокій, чуть не вдвое выше его, худой, тонконогій и тонкорукій человѣкъ, лѣтъ подъ сорокъ, съ впалой грудью и темно-русой бородкой подъ Наполеона третьяго. Вьющіеся волосы, густые и длинноватые, и большая, темная шляпа съ мягкими, капризно изогнутыми полями, напоминали не то художника, не то артиста. Онъ былъ въ легкомъ пальто черно-сѣраго цвѣта, широкомъ и мѣшковатомъ, на подобіе халата. Ступалъ самоувѣренно, развязно. Глядя по сторонамъ на гуляющихъ, суживалъ и безъ того узкіе глаза, что придавало ему самонадѣянно-надменный видъ. Блѣдный цвѣтъ лица и худоба фигуры говорили о болѣзненности, по увѣренность походки и движеній на половину разрушали предположеніе о болѣзни.