-- Батыга, Андрей Павловичъ,-- назвалъ его Нумизматикъ.-- Нежданно встрѣтилъ. Лѣтъ двѣнадцать не видались. Еле узнали другъ друга.
Пришедшій поздоровался съ Марочкой, послѣ -- съ Дробязгинымъ и съ Вовой. Беззаботно и весело усмѣхались его бойкіе каріе глаза.
-- Съ самаго университета не видались,-- зарокоталъ онъ баритонно-басовымъ, глуховатымъ голосомъ съ акающимъ произношеніемъ.-- Со второго, поди, курса? На третьемъ вѣдь я уже въ Москву перекочевалъ изъ Кіева. Онъ бы и не опозналъ меня, Маркуша... Моя память на лица выручила. Я -- глядь, знакомое что-то. Будто Нумизматикъ, Маркуша, и не онъ будто? Сѣдина, борода, корпусъ не тотъ... Постарѣли мы, друже! И зѣло. А все кажется, будто старѣемъ не мы, а все остальное. Мы, будто, стоимъ, пока время проходитъ. Онъ былъ -- какъ куликъ. Морскимъ коникомъ звали студенты. Теперь благоутробіе откуда-то взялося. Одна походка осталась прежняя, въ припрыжку. По ней и узналъ.
Батыга присѣлъ на скамьѣ, возлѣ Михаила Павловича.
-- Твои дофинъ?-- спросилъ онъ о Вовѣ.
-- Мой.
-- Не похожъ на родителя. Въ мамашу надо полагать, удался.
-- А у тебя нѣтъ? Не обзавелся?
-- У меня? Фффью!-- издалъ ироническій полусвистъ Батыга.-- Я бы сталъ обзаводиться эдакимъ грузомъ? Куда мнѣ съ нимъ? Какіе у перекати-поля побѣги? Не имамъ корене въ себѣ, друже. Никого у меня нѣтъ, на лицо весь, какъ видишь. Omnia mea... Этакъ лучше. Что, малецъ, лѣчишься?
-- Лѣчусь,-- отвѣтилъ Вова неохотно и пасмурно.