Эти двѣ недѣли Александра Сергѣевна постоянно звала его за собою. Въ магазины, къ морю или на музыку. Михаилъ Павловичъ не могъ взять съ нею подходящій тонъ. Съ Марочкой, напримѣръ, ему было легко, нестѣснительно, о чемъ бы ни заходила рѣчь. Наединѣ или при другихъ -- одинаково. Не то съ Александрой Сергѣевной. Ея недвусмысленныя заигрыванья, откровенные комплименты, и волновали, и сердили Дробязгина. Въ то же время онъ былъ польщенъ, и имѣлъ достаточно самосознанія, чтобы замѣтить въ себѣ это чувство. Онъ нѣсколько разъ приходилъ къ рѣшенію -- держаться отъ Александры Сергѣевны дальше. Но ея вкрадчиво-заискивающій голосъ растоплялъ своею теплотою чувство отчужденности. И Михаилъ Павловичъ покорно шелъ на ея зовъ.
Продолговатый городской садъ наполнялся дневной публикой въ лѣтнихъ костюмахъ.
Увѣренно и стройно игралъ на эстрадѣ оркестръ. Что-то мелодическое, печальное, съ горькой жалобой, похожее на попури изъ пѣсенъ о разлукѣ. Еще издавали на солнцѣ сладкій запахъ геліотропы, бутоны розъ разворачивались въ яркіе цвѣты. Гроздья высокой, сургучно-красной сальвіи бордюромъ шли вдоль рѣзко-зеленыхъ газоновъ. Но зима надвигалась. Желтѣли на деревьяхъ и осыпались листья, временами, невѣдомо откуда, срывался студеный вѣтеръ.
Александра Сергѣевна прошлась съ Дробязгинымъ по главной аллеѣ. На нее обращали вниманіе, оглядывались. И на нее, и на дорогой туалетъ изъ блѣдно-палевыхъ прошивокъ на голубоватомъ чехлѣ. Женщины присматривались къ ея замысловато сшитому платью съ мягкими голубыми воланами снизу, подъ приподнятой юбкой, къ желтой газовой шляпѣ, накрытой цвѣтами бѣлой акаціи, къ кружевному зонтику съ рѣдкостной ручкой изъ слоновой кости.
Когда сѣли на скамейкѣ подъ деревьями, справа отъ эстрады, Зивертъ элегически сказала:
-- Жизнь бѣжитъ, бѣжитъ... Чѣмъ дальше, тѣмъ скорѣе. Не оглянешься, какъ и пролетѣло все. Пользуйтесь, пока не ушло ваше время. Батыга правильно говоритъ. Плясать учись съ молоду, не тогда плясать, когда гробъ тесать. Тогда и ходить нѣтъ мочи. Какой онъ умный. Что ни скажетъ, не въ бровь, а въ глазъ. Пожилъ, вѣрно. Ой, какъ... въ свое удовольствіе. Не проморгалъ ничего. А вы проморгаете, и много. Жалѣть послѣ будете, да поздно, я по себѣ знаю...
-- Развѣ проморгали что нибудь?-- волнуясь и отрывисто спросилъ Михаилъ Павловичъ, и спохватился. Вышло фамильярно, почти дерзко.
-- И сколько,-- просто отвѣтила Зивертъ, не обративъ вниманія на тонъ вопроса, а можетъ, и не замѣтивъ его.-- Много утеряно, много. Тусклая была моя жизнь. Вся... Мужъ больной, ревнивый. Туберкулезный. Марочка хвораетъ отъ рожденія. Все время была къ нимъ прикована. Шла за богача, радовалась. Какъ же, удостоилъ, осчастливилъ безприданницу, офицерскую дочку. Знала, что больной, на средства польстилась. А средства по губамъ текли, въ ротъ не попадали. Мужъ держалъ, какъ на цѣпи. Ни на шагъ отъ себя. Умеръ, и то не забылъ закрѣпостить. По духовному все -- Марочкѣ. И имѣніе, и деньги. Брилліанты даже, мои золотыя вещи... которыя дарилъ мнѣ, и тѣ упомянулъ... чтобы дочери отдала. Случится, не дай Богъ, что съ Марочкой, племянники мужа все наслѣдуютъ. Мнѣ только пенсія. Шестьсотъ въ годъ. Чтобы не раскошелилась. Предусмотрѣно все, подробно. За эти семь лѣтъ, что живу вдовой, вздохнула свободнѣй. Когда онъ умеръ, мнѣ уже тридцать пять было. Но я, какъ дѣвочка, жить начинала. То на одно наброшусь, то на другое. Будто народилась недавно, все увлекаетъ. Стало легче. Марочка -- милая, сама деликатность. Некорыстная... а все же... и она властная. "Быть по сему" и у нея отцовское. Какъ онъ, любитъ однообразіе. Ялта, деревня, деревня, Ялта... Ничего другого ей не нужно, и я должна терпѣть. Она-то хоть не стѣсняетъ меня, я и средствами распоряжаюсь. Но не мои они... Опять подъ чужую дудку пляши. Только и твоего, что сорвешь случайно.
Она пристально поглядѣла на Дробязгина, будто вызывая, чтобы тотъ сказалъ что-то.
Михаилъ Павловичъ молчалъ.