Зивертъ подавила вздохъ и продолжала:
-- Опостылѣла Ялта. Но никуда въ другое мѣсто не вытащишь Марочку. Вездѣ, говоритъ, плохо. Неправда. Не потому не хочетъ. Любитъ однообразіе, какъ и онъ. Какъ отецъ. И лицомъ на него похожа. За то онъ и обожалъ ее. А годы летятъ... Жить такъ хочется, Господи, Господи. Знаешь, что послѣднее твое время... Еще немножко -- и старость. А вѣдь я и не видѣла ее, жизни интересной, смолоду. Не знала, какая она и быть должна. Съ мужемъ тоже зимовала по курортамъ, и у него болѣли ноги. Передъ концомъ легкія захватило, напослѣдокъ кишечникъ. Ахъ, Господи... Какъ начну вспоминать... Операціи, рецепты, мушки, сигнатурки, мази... креозоты всякіе, гваяколы, дигиталисы, туберкулинъ!... Только и маячитъ въ памяти. Задергана была, запугана. На гуляньѣ на людей смотрѣть не смѣла. Нельзя было.
Михаилъ Павловичъ повернулъ къ ней голову. Глаза его сочувственно отразили растроганность, сожалѣніе. И еще что-то, болѣе интимное, запрятанно-сдержанное.
Зивертъ опять помолчала. Но того, что ей хотѣлось услышать, опять не сказалъ Дробязгинъ.
Было ли ему жаль Александру Сергѣевну съ ея безтолково-убѣжавшей молодостью, или она заражала его своей жаждой пожить, жаждой непосредственныхъ наслажденій жизни, которыя, по ея понятіямъ, составляли главную сущность житейской интересности,-- онъ и самъ не могъ разобраться. Да и не желалъ раздумывать надъ своими ощущеніями. Хотѣлось безъ размышленій сидѣть здѣсь долго, не возвращаясь домой, слушать музыку съ грустно-нѣжными мелодіями разлуки. И чтобы долго продолжала жаловаться пониженно-вкрадчивымъ голосомъ эта красивая женщина съ бѣлымъ, точно эмалевымъ, лицомъ, жаждущая радостей жизни, пока не ушло ея послѣднее время...
-- Вотъ такимъ вы мнѣ ужасно нравитесь,-- неожиданно сказала Александра Сергѣевна уже инымъ, не прежнимъ тономъ.
Оркестръ тоже перемѣнилъ номеръ, заигралъ вальсъ, чувственно-пасторальный, сантиментальный и наивный, будто оплакивающій давно-минувшее. И даже не то, что было, а что могло бы быть.
-- Очень, очень нравитесь. Когда такъ смотрите. Мягко, не строго, безъ притворства. Хорошее-хорошее у васъ тогда лицо. И красивое. А когда злитесь... или остерегаетесь не нарушить бы приличія... тогда не люблю. Тогда педантъ, скучный, трусливый и... и лицемѣрный. Да, да... вы лицемѣръ изрядный. Развѣ неправда? Не лицемѣрите, когда вотъ такъ... "молча, вы глядите строго"? Нѣтъ?
Михаилъ Павловичъ растерялся отъ вопроса. По прежнему молчаливо онъ отвелъ глаза въ сторону, къ чему-то присматриваясь на эстрадѣ.
-- Ну, что? Что вы отвернулись? Тамъ все тѣ же музыканты, ничего больше. Что? Опять мною нарушено приличіе? Эхъ вы... бла-го-вос-пи-итанный. Вѣдь я же нравлюсь вамъ? Не меньше, чѣмъ вы мнѣ. Пусть меньше. Но все же -- да? Такъ почему вы такой?