-- Какой, Александра Сергѣевна?-- едва выговорилъ погасшимъ голосомъ Дробязгинъ.
-- Раздвоенный, трусливый, замкнутый? О, я знаю, отчего вы боитесь.
-- Боюсь? Кого?
-- Всѣхъ. Нумизматика, Батыги, Маргариты, прислуги, Марочки. Марочки -- особенно. У нея строгіе глаза, она все примѣчаетъ. Вамъ страшно, что будутъ смѣяться, что Мара перемѣнитъ о васъ мнѣніе. А тѣ -- другіе скажутъ: спутался съ пожилой бабой. Ея дочери девятнадцать лѣтъ, а онъ съ нею... Для васъ такъ важно, что скажутъ. А что я и не старуха, и нравлюсь вамъ -- то не въ счетъ. Для васъ главное, какой видъ со стороны. Какъ другимъ покажется. Если бы вамъ увѣренность, что никто, рѣшительно никто, рѣшительно никто не догадается, не узнаетъ, не заподозритъ... Вы бы смѣлѣе были. Ну, что же молчите? Отчего не скажете, зачѣмъ это?
-- Нечего сказать,-- въ волненіи, теряя мысли, сказалъ Дробязгинъ.
-- Нечего?-- Зивертъ смутилась и смотрѣла удивленными, непонимающими глазами.-- Нечего? Такъ я ошиблась? Вы... равнодушны? Я не нравлюсь вамъ?
-- Я не говорилъ этого. Но... это не то.
-- Не то?-- повторила она растерянно.
-- Не то. Поймите... Я слишкомъ высоко ставлю васъ и Марью Николаевну...
-- Ахъ, опять Марья Николаевна! Вотъ, вотъ. Я же говорю...