-----
За ночь надъ Ялтой, по верхнимъ скатамъ горъ, легъ тонкій слой снѣга, издали сѣроватый. Послѣ ночи съ бѣшенымъ ливнемъ, день насталъ теплый, но сырой, безъ солнца.
-- Вѣрно, большая метель была въ Россіи,-- сказалъ съ утра сосѣдъ Дробязгина въ коридорѣ.
И Михаилу Павловичу странно было услышать это.
Будто здѣсь не въ Россіи?
Онъ проснулся съ досаднымъ чувствомъ. Остался противный осадокъ отъ вчерашнихъ разговоровъ подъ шумъ дождя съ Батыгою. Щемило и пробуждало брезгливую непріязненность сообщеніе объ Александрѣ Сергѣевнѣ... Не хотѣлось никого видѣть, ни съ кѣмъ говорить. Черезъ окно, манило къ себѣ бушующее море. Дробязгинъ наскоро выпилъ подогрѣтое молоко и пошелъ въ скверъ, къ берегу.
Дулъ южный вѣтеръ. Влажное и соленое морское дыханье насыщало городъ. Пачкала на улицахъ обувь липко-жидкая грязь съ желтымъ отливомъ. Въ скверѣ еще никого не было. Скрипѣлъ подъ ногами гравій, блестящій и мокрый послѣ ночного дождя. Море бушевало, рокотало, неистовствовало. Волны сѣро-желто-зелеными валами бились о берега, обдавали брызгами закругленный уголъ сквера. Брызги перелетали черезъ набережную, вплоть до магазиновъ. Перебрасывались въ одномъ и томъ же мѣстѣ черезъ молъ высокимъ, бѣлымъ столбомъ. Будто подымался тамъ вверхъ водяной смерчъ, а послѣ серебристо спадалъ съ высоты фонтаномъ измельченныхъ капель. Слышался скребущій шорохъ камней, смываемыхъ съ берега волною. Онъ заглушался шумомъ набѣгающаго прилива, повторялся опять, и умолкалъ снова. Зеленые валы наворачивались вдали одинъ на другой. И разсыпались бисерно-мелкіе брызги отъ ихъ столкновеній. Черный бакланъ то нырялъ въ воду, то выплывалъ далеко въ сторонѣ отъ мѣста, гдѣ спрятался. Чайки качались на волнахъ, кружились надъ водой и врозь, и стаями.
Михаилъ Павловичъ забылъ о завтракѣ. Не соображалъ, сколько часовъ сидитъ надъ моремъ, не видѣлъ гуляющихъ. Онъ чувствовалъ себя удивительно легко, непонятно-радостно. Точно море уносило на отливающихъ волнахъ всѣ недовольства, разочарованья, обиды, тревоги и недомоганія послѣднихъ лѣтъ. Все мелочное, но саднящее, что само собою накоплялось съ теченіемъ времени въ памяти и сознаніи и своевольно подбавляло горечи ко всѣмъ впечатлѣніямъ жизни. Михаилъ Павловичъ молодѣлъ, успокаивался, приближался къ равновѣсію. Все непріятное и тяжелое рисовалось такимъ мелко-преходящимъ, пустымъ, недостойнымъ вниманія... Оставалось лишь что-то мощное, красивое, стихійно-значительное, какъ это бушующее море, какъ пѣнистыя волны съ ихъ перелетами черезъ молъ. Будто осуществлялась воочію народная легенда о живой водѣ и молодильныхъ яблокахъ, несущихъ изъ солнцеваго царства постоянную молодость, неувядающую свѣжесть, неослабную силу...
Дробязгина вернулъ къ дѣйствительности звенящій голосъ Александры Сергѣевны.
-- Господи, вотъ замечтался-то! О комъ? О чемъ? Признавайтесь.