Михаила Павловича словно разбудили. Онъ взглянулъ отчужденно, почти сердито. И вдругъ понялъ, что разсѣялась невозвратимо возникавшая надъ нимъ по временамъ власть Александры Сергѣевны.
Зивертъ сѣла рядомъ, одѣтая въ темное, въ большой и плоской черной шляпѣ на головѣ.
-- Я такъ и сообразила, что вы у моря. Догадалась. Куда же вамъ больше исчезнуть? У, увалень! Тюлень вы этакій... Хоть бы поблагодарилъ, поклонился. Вѣдь говорятъ ему косвенно, что искали его... Искали, несмотря на вчерашнее. А онъ и ухомъ не ведетъ. Ну, признайтесь, о чемъ мечтали? Или не скажете? Не обо мнѣ, я знаю. Не обо мнѣ, вѣдь?
Подражая ея тону, Михаилъ Павловичъ отвѣтилъ шутливо:
-- Не о васъ. Вы угадали.
-- Не достойна?
-- Я не сказалъ этого.
-- Послушайте...-- Она серьезно и внимательно всмотрѣлась въ Дробязгина.-- Что это? Что съ вами? Отчего вы вдругъ такъ измѣнились?
-- То есть, какъ?
-- Я не знаю... Но вы какой-то совсѣмъ другой. Не тотъ, что были. Не тотъ, что вчера, что третьяго дня... Что такое? Вамъ разсказали обо мнѣ что-то? И что-то скверное?