-- Ничего -- свыше того, что вы сами же вчера говорили.
-- О чемъ говорила? Не понимаю. Да скажите же... О чемъ?
-- Не знаю, право... говорить ли? Ну... о вашихъ взглядахъ вообще... на чувство...
Александра Сергѣевна съ злобной мстительностью сузила выпуклые глаза.
-- А!? Вотъ что васъ возмутило... И вы осудили меня?
-- По какому праву?-- Дробязгинъ спокойно пожалъ плечами.-- Что я за цензоръ нравовъ такой? Всякъ за себя въ отвѣтѣ.
-- Такъ, такъ. Всякъ за себя, Богъ за всѣхъ, лѣнь -- мать пороковъ... Общія мѣста... Нѣтъ лучше средства отъ кого-нибудь отдѣлаться. Заговорить ходячими фразами, и готово. Эхъ, вы... Толкуете о свободахъ. Небось, и за равноправіе женщинъ стоите? Сочувствуете, навѣрно. А сами -- что? Что мнѣ позволено, того тебѣ нельзя, милая. Не то я тебя уважать не стану. Казнить буду пренебреженіемъ. Равнодушіемъ. А чего оно стоитъ... уваженіе ваше? Наполовину напускное. Разсчетъ одинъ. Для себя не желаете никакой узды, а для насъ выдумываете? Уваженіе да идеализація женщины... Разсказывайте Марочкѣ про это. И та не повѣритъ, пожалуй. Сами-то вы все себѣ позволяете. А намъ -- что? Нѣтъ, миленькіе. Равноправіе -- такъ равноправіе во всемъ.
-- Но я же ничего не говорилъ противъ, Александра Сергѣевна?
-- Потому что для васъ безразлично. Безразлично въ этомъ случаѣ. А если бы васъ задѣвало... Если бы нравилась вамъ я немножко побольше... ого! Что бы вы запѣли... Ну, будетъ, довольно. Вонъ дождь находитъ. Домой надо скорѣе. Хотите, подвезу?
-- Я поѣду.