Шульц, краснея, кашлянул и скороговоркой сказал:
-- Я с вами буду говорить, как с писателем, интеллигентным человеком... я считаю унизительным скрываться... Всякий человек должен смело совершать свои поступки... Это я тогда ночью кричал петухом и смеялся... Я сознаюсь.
-- Вот как? -- удивился Сидоров. -- Зачем это вам нужно было делать?
-- Я страдаю, -- сказал Шульц и вскинул кверху бледные заслезившиеся глаза. -- Вы, как поэт, должны понять... Конечно, на вашей стороне победа... Но я люблю и страдаю...
Шульц вдруг, сгорбившись, поднес рукав к глазам.
Сидоров посмотрел на него сочувственно и вздохнул:
-- Я понимаю вас... Вы любите Неточку Смыслову? Да, товарищ, тут ничего не поделаешь! Любовь, товарищ, свободна. Поймите это... Но почему же вы кричали петухом? Вы очень испугали нас.
-- Я мстил. Я знаю -- это нечестно... Я хотел вас вызвать на дуэль, но подумал, что этот прием устарел и не достоин культурных людей... Я читал об этом... Я решил объясниться с вами и извиниться, чтобы очистить свою совесть. Извините меня, Сидоров... Я раз написал мелом на заборе фамилии вашу и Неточки... Конечно, вы имеете основание презирать меня, я так низко поступал...
-- Вот что, товарищ, -- я на вас не сержусь, -- сказал Сидоров, беря Шульца под руку. -- Но поймите, товарищ, человек должен быть выше своих страстей, он должен жертвовать своими маленькими чувствами для блага всего человечества и обездоленного народа. Вот послушайте меня...
Сидоров долго говорил Шульцу на тему о служении идеалу и о высших задачах. Тот, наконец, поднял голову и его глаза оживились. На прощанье он сказал: