И он рассмеялся хитрым смешком. Во мне стало подниматься раздражение.
-- Не скрою: ваша дочь мне нравится, и ничего нельзя знать -- может быть, я женюсь на ней. Но не в этом дело. Разве нельзя хотеть просто добро сделать? Если вы человек умный, с простым сердцем -- вы должны были понять и не губить девочку. Она у вас такая прекрасная и чистая...
Он помялся.
-- Всё это вы, барин, напрасно. Мы всё понять можем... Не дело всё это... Пропадёт она тут, это уж как есть. Мы люди простые, нечего нам судьбу какую-то особенную искать. Есть у нас земля, к земле, значит, мы привязаны, и в ней, нашей матери, и судьба наша. Замуж, этта, я её выдам, хозяйство пойдёт, мужику серьёзному, работнику отдам. И мне удовольствие, и помощь в крестьянском деле, и ей счастье. Для женщины никакой другой судьбы и не надо. Вот что. На том и прощай. Ежели ты человек честный -- нечего девчонку с пути сбивать.
Я пришёл в отчаяние. Не знал, что ему возразить. Его непонимание было темно и крепко, как вся эта далёкая деревня, привязанная к земле, крепкая своей тёмной истиной.
-- А как вы узнали про всё? -- спросил я, не зная, что мне делать.
-- Да уж как узнал, так и узнал. Ерепенится девка, бунтует. Поучил я её малость, а она -- "сбегу". Ну, нет, не сбежишь... "На улице пропаду, -- говорит, -- а в деревню замуж не поеду". Про вас, этта, в слезах разболтала. "Есть у меня, -- говорит, -- один человек -- он меня спасёт". Тут письмецо ваше я отнял от неё. Ну, я заместо её пришёл сказать, значит, вам... Прощай, барин. А дочурке я всю эту блажь да глупость повышибу. Мы хоть люди простые, а тоже свою честь имеем...
Он замолчал, сморщив хмурое, землистое лицо, и быстро ушёл, тёмный и приземистый, оставив меня на улице в отчаянии и тоске.
Тревогой и жалостью было полно моё сердце. Бедная, дорогая Устя! Как спасти её? Надо поступить решительно.
Разбитый пришёл я домой и стал ждать. Устя наверно даст мне знать, напишет, придёт сама. Я ничего не мог предпринять -- я за всё наше знакомство даже не узнал её адреса. Всё теперь сложилось быстро и неожиданно.