Я бродил по набережной Фонтанки у каких-то лабазов, молчаливо насупленных, и весь город укутывался в нежные сумерки. Было пустынно и грустно. Умирали последние скрежеты дня, и молчали дома в мистической дремоте, дожидаясь таинства белой ночи. Как необычайно воздушны в это время далёкие перспективы! Издали, на изгибах набережной, здания кажутся нагромождёнными друг на друга с такой лёгкостью, из такого прозрачного материала они сделаны, -- будто в городе этом огромном только сказки печальные могут жить, только грустно-влюблённые мелодии могут звучать, только сны томительно-неясные могут увлекать околдованную душу к неутолимому скитанию, одиночеству и влюблённости.
Белые ночи! Я никогда не перестану молиться вам, я никогда не перестану любить тебя, мой город, мучительный и загадочный!
Я бродил и спрашивал сумерки:
-- Устя, незнакомая, прекрасная девочка, придёшь ли ты?..
Вот я и увидел её. она медленно шла у решётки, мне навстречу. Волосы её, убранные чёрными ленточками, были открыты, а на плечи накинут тот же тёплый платок.
Я очень обрадовался. Она торопливо сказала, что вышла на несколько минут, -- еле удалось выбраться из дому. Я узнал, что родные привезли её из дальней деревни в Петербург к родственнице. Она уже два года учится шитью. Целый день занята работой, заставляют бегать в лавку, быть на кухне, мыть полы. Жизнь противная, очень надоела. Скоро в город приедет отец... хоть бы забрал на лето в деревню...
Я смотрел на её милое, в сумерках почти сказочное лицо, и что-то глубоко нежное и грустное наполняло меня, как воспоминание о ранней юности.
Я просил её позировать для этюда, рассказывал о себе, о своей жизни, сознавался в недостатках и слабостях и ждал, чтобы она поняла и простила меня. Она забыла, что ей пора домой, и слушала внимательно, без удивления. В ней была какая-то самобытная простота, ясность, и не по-детски точны и умны были её мысли. Я спрашивал, -- откуда она такая умница? Она рассказывала, что уже много горя пережила, когда-нибудь узнаю, если ещё увидимся; любит читать, -- у них жили студенты и давали ей книги; и вот она томится, погибают юность и все девичьи мечты. Если правда всё, что написано в книгах, то как бедна её жизнь! Она знает, -- где-то есть любовь и радости, а ей никогда по-настоящему не придётся жить, ничего она не узнает, кроме труда и бедности. Чем так -- лучше умереть. Она сумеет умереть, она дикая, недаром её называют "шальной" и держат, как в цепях.
Я дал ей свой адрес, а сам обещал написать до востребования "Усте". Почтовое отделение было близко, и только так она могла получить письмо. Она заторопилась домой, а я ушёл, помолодевший на много лет, с весёлыми, ласковыми мечтами и радостным беспокойством в сердце.
Прошло несколько дней. Я написал Усте длинное письмо. Получил полуграмотный ответ, полный чистой наивности и девичьих сомнений.