Ночью, когда все улягутся, устанут после работы, спят, как мёртвые, открывает она окно и смотрит на небо, что над крышами во дворе видно. Всё думает о звёздах -- много их и чудные они. Не знает, что творится с сердцем. Больно и сладко. Месяцу слова разные говорит, как в песне. Может быть, блажная она, в кого уродилась? Во дворе темно, сумрачно, окна пустые чернеют, и спят люди сном глухим. Спят, и тяжко им, должно быть, во сне: устали они от трудов и горестей. А в мире всё чудно, и кажется, сам Бог тут близко из-за крыши смотрит в тёмные человеческие жилища, взглядом глубоким заглядывает, и грустно Ему и жалко людей своих бедных. А звёзды не то плачут, не то уснуть хотят, всё мигают. Просидит она до утра и представляет себя принцессой, как в одной книжке читала, и влюблён будто в неё очаровательный рыцарь. На дворе светает, солнце золотое встаёт, везде легко и светло, щёки горят, во всём теле сладкая истома. Что это такое с ней делается? Не выспится, голова за работой тяжёлая, всё ко сну клонит, тётка очень бранится, называет "тупицей".
Заберут её в деревню, всё кончено. Если бы хоть там жить как-нибудь по-хорошему, а то ведь знает она, видела -- нет хуже, темнее такой жизни, как у них.
Отец говорит, что в городе она пропадает. Он суров и упрям. Ну и пусть. Погибнет на улице, всё равно, лишь бы не домой. Когда она видит на улице несчастных, падших женщин, ей страшно жалко их -- ей кажется, что все они томились и мечтали, как она, и так же темно сложилась их жизнь...
Ей милое лицо было печально, и умные глаза затуманились. Она была необычайно красива, и глубокая нежность возникала у меня в сердце. Я благодарил судьбу: я нашёл чистую и драгоценную "жемчужинку", затерянную на большой улице, в пыли и мусоре.
Необходимо что-нибудь придумать и спасти её. Я во всём готов ей помочь, потому что... потому что люблю... Да, я сказал это искренно и горячо, я это чувствовал тогда всем сердцем. Теперь я думаю, что мне, тридцатипятилетнему, уже уставшему, человеку не следовало этого сказать ей, почти девочке. Она не поверила мне и насторожилась. Она спросила:
-- Вы обо мне плохо думаете?
Я уверял, успокаивал её, а она всё недоумевала, -- за что я мог бы её любить? Что такой счастливый человек может в ней, бедной, найти? Задумавшись, она сказала:
-- Может быть, я могла бы кому-нибудь дать счастье...
-- Да, могла бы, моя светлая "жемчужинка"!
Она была свободна до вечера, и меня охватило желание доставить ей какую-нибудь неиспытанную радость. Что я могу придумать? Не нашёл ничего лучшего, как убедить её поехать со мной на Острова. Она не соглашалась, и я с большим трудом уговорил её. Я взял лихача, и мы поехали. Картина получилась необычная. Она сидела рядом со мной, в бедной жакетке и светлом платочке. Мы мчались по петербургским улицам и по аллеям Островов. Со мной удивлённо раскланивались мои многочисленные знакомые и с двусмысленной улыбкой смотрели вслед.