В 1897 году с Чеховым произошло несчастье. Долго таившийся туберкулез прорвался с большой силой и сделал его инвалидом на остаток жизни. Но эти же годы принесли ему славу, громадный театральный успех, некоторую материальную передышку. Только передышку. Чехов сделал непоправимую ошибку в устройстве своих материальных дел: продал навсегда свои сочинения Марксу за 75 тысяч рублей. "Если я проживу не больше пяти или десяти лет -- эта сделка выгодна", -- писал Чехов. Прожил он не долго, но за это время определился его успех и он женился -- два обстоятельства, заставившие его сделать попытку выкупить обратно свои сочинения. Попытка успеха не имела.
"Милый вы человек, зачем вы засунулись в актерский и новобеллетристический кружок?" -- писал ему Суворин. С актерским кружком, т. е. с Художественным театром, сблизило Чехова его театральное авторство и женитьба на О.Л. Книппер. С "новобеллетристическим" кружком -- общие писательские интересы. "Со всеми, имеющими отношение к литературе, скучно, за исключением очень немногих", -- писал он жене. Но, очевидно, без них было еще скучнее. Впрочем, скука царила в литературной среде главным образом до появления молодых беллетристов -- Горького. Бунина, Леонида Андреева. Они внесли оживление в литературу, а также и в жизнь Чехова. "Новобеллетристический кружок считает меня чужим, отношения его ко мне теплы, но почти официальны", -- писал Чехов. Но он ошибался, его очень любили.
Последние годы Чехова прошли под знаком театра. Театральные интересы владели им. Художественный театр поставил все пять его пьес. Две из них были специально для театра написаны. Театр вырос и окреп на Чехове и, в свою очередь, сделал его необыкновенно популярным, впервые дал ему изведать настоящую славу.
"Шекспир плохо писал, а вы еще хуже", -- говорил о его пьесах Лев Толстой. (Англичане по этому поводу восторгаются юмором Толстого.) Чехов был в пьесах слабее не только Шекспира, но и самого себя. Нельзя отрицать ни большого умения, ни еще большей смелости Чехова-драматурга. Нужны были и смелость, и умение, чтобы писать пьесы, в которых, как и в его рассказах, ничего не происходит. Но это было не творчество, а то, что музыканты называют транскрипцией, переложением. Свое, "чеховское", он попробовал переложить на язык театра, как музыканты перекладывают вещи, написанные для скрипки, на оркестр или с оркестра на голос. Делал он это мастерски. Театр -- искусство, обращенное вовне, подчеркивающее, усиливающее. Извольте переложить нежную колыбельную песенку на мегафон. Но в Художественном театре чеховский тихий голос не терял своей прелести и со сцены. В пьесах его есть фигуры целиком, почти без изменений перенесенные из рассказов. Например, вечный студент "Вишневого сада" -- тот же Саша из рассказа "Невеста", Чебутыкин -- это доктор из "Дуэли" и т. п.
* * *
Когда хотят определить место Чехова в русской литературе, то очень часто прибегают к сравнению его с Тургеневым. Толстой и Достоевский -- те несоизмеримы. Тургенев при жизни Чехова казался тоже несоизмеримо большим писателем. Но с тех пор его слава испытала значительное затменье, между тем как слава Чехова росла. В этом споре -- за Чехова чистота и оригинальность его искусства. Но Тургенев ярче, разнообразнее и порой утонченнее Чехова. Он богаче Чехова, у него большая "аллюра". Он выше Чехова в выдумке и в пластической силе. Иногда кажется, что он первоклассный писатель с большими недостатками, а Чехов только очень совершенный второстепенный талант. Но нет ли противоречия в таком соединении эпитетов? Совершенный художник не есть ли тем самым и великий художник?
Очень медленно и очень постепенно выяснилось, что Чехов -- более русский, более существенный для России писатель, чем Тургенев. Что-то очень важное в лике России он передает. То, что в живописи и музыке передают очень близкие ему Чайковский и Левитан. Замечательно, что Чехов, художник слова, теряющий в переводах, нашел высокую оценку на Западе (оценку, кажущуюся русским преувеличенной), -- между тем как столь созвучных ему Чайковского и Левитана вне России или не знают, или не ценят и значение их остается (особенно у Левитана) чисто локальным. Это объясняется совершенством и оригинальностью чеховского мастерства. У тех форма заимствованная, "немецкая", и за этой оболочкой иностранцам не заметна их русская сущность: они им кажутся давними знакомцами, они прежде всего видят в них свое. Но если национальное придает крепость и существенность художнику, то, казалось бы, связь с каким-нибудь определенным временем может его обесценить, а мы много раз указывали на связь Чехова с восьмидесятыми годами. Правда, Гёте сказал, что "кто живет для своего времени, живет для всех времен". Но в этом афоризме следовало бы подчеркнуть слово "для". Да, велик тот, кто живет для своего времени, создает, обогащает свою эпоху. Но как быть с теми, кто от своего времени зависит? Недаром французы, чтобы отметить в искусстве то, что связано со временем, скоропреходяще, вышло из моды, употребляют выражение èa date, т.е. носит черты определенной эпохи. А Чехов связан к тому же с такой, казалось бы, незначительной "датой", как русские восьмидесятые годы. Кому интересно и само это время, и то, что Чехов умещается в своеобразную историософскую схему, выдуманную русской интеллигенцией, которая и сама-то, говорят, сходит со сцены. Русская интеллигенция разделила свою историю на десятилетия и имела склонность всю историю России распределять по этим десятилетиям. Некоторые десятилетия оказались историческими, имеющими своих "людей", т. е. интеллигентов, -- таковы были двадцатые, сороковые, шестидесятые, восьмидесятые годы. Иные десятилетия, как тридцатые и пятидесятые годы, оказались как бы вне истории. Чехов -- человек восьмидесятых годов. Но за условностью и приблизительностью исторической схемы скрывается большая социально-психологическая правда. "Шестидесятые" или "восьмидесятые" годы -- это психологические категории. Восьмидесятники были среди декабристов, существуют и теперь. Это один из основных и существенных типов русского интеллигента. Мало того, "восьмидесятые годы", их медленный темп, отсутствие яркости, борьбы и событий, беспредметная тоска, беспричинная грусть -- разве не были в истории России и в другие десятилетия, может быть, даже столетия? За интеллигентской оболочкой здесь скрыты основные черты русской жизни и русского характера. Но в духовном смысле восьмидесятничество, с немного иной окраской, можно найти не только в России. И вот Чехов вызывает любовь и сочувствие в столь чуждом ему англосаксонском мире. Писатель, живший для своего времени, не стареет в иные времена, в других странах. Особый звук его прозы не теряет прелести и в переводе. Восьмидесятник Чехов оказался и очень русским, и очень общечеловеческим писателем.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые: Современные записки. Париж. 1930. No 41. С. 486--500.
Цетлин Михаил Осипович (1882--1945) -- поэт, прозаик, критик, общественный деятель. Из России эмигрировал дважды: первый раз в 1907 г. (как участник революции 1905--1907 гг.), второй -- после двухгодовой побывки на родине, в 1919 г. С 1920 по 1940 г. редактировал отдел поэзии "Современных записок". В 1940 г. уехал в США, где совместно с М.А. Алдановым основал "Новый журнал".