Этой опасности -- быть принятым за своего героя -- автор Долецкого как будто бы и избежал, ибо уж слишком бросается в глаза тенденция Марка Криницкого показать продукт современной морали. Достигнуто это отчасти и тем, что роман с внешней стороны во многом писателю не удался. Стройность замысла этого, во всяком случае очень содержательного произведения, и образность отдельных фигур его нарушены именно тенденциозностью. Уж слишком здесь чувствуется нескрываемое намерение автора показать, пояснить, а может быть, и предостеречь. "Художник мыслит образами", -- гениально выявил сущность творческого, писательского процесса Белинский. Марк Криницкий заменил первую часть формулы словом "абстракция". Он мыслит абстракцией, а потому и его герой, являющийся нам не в слишком уж живой оболочке -- с настоящей кровью и подлинным телом, -- естественно, не кажется таким любимым детищем, в уста которого вложены настоящие слова самых заветных мыслей художника.
Вообще в романе необычайно ярко сказались и все лейтмотивы, и все свойства Марка Криницкого как писателя.
Надлежит сказать несколько слов об этих особенностях г-на Криницкого, творчество которого пережило сложную эволюцию. Помнится, что первой вещью М. Криницкого, обратившей на себя внимание критики, была "декадентская", напечатанная в "Северных Цветах", "Улица", затем мелькнули его рассказы с оттенком и налетом мистики и романтики ("Тайна барсука", "Необходимость жить" и пр.).
Во втором томе, изданном "Шиповником", романтики почти не осталось. Автор воскликнул: "Пора начать изучать человека", -- и дал ряд очерков -- ряд психологических документов о душе современного человека. Он стал писать на известное задание. Дана тема: любовь, ревность, правда, красота, -- т. е. предложена прежде всего абстракция, -- и Марк Криницкий пытается эти темы осветить, а так как он беллетрист, а не философ, и так как чисто художественный темперамент чувствуется в нем ярко и дает о себе знать, то ему пришлось эту абстракцию конкретизировать, т. е. передать в форме художественного произведения. Криницкому выпала, таким образом, сложнейшая задача. Он, думается мне, так и не смог ее решить, ибо она едва ли вообще и разрешима, ибо не изобретены еще такие новые формы, которые сливали бы публицистику с чистым художеством. И получилось вот что: когда над философствующим автором брал верх художник, не боящийся ни образов, ни ярких пятен, ни сильных штрихов, -- то появлялись отличные вещи, вроде "Ефима", "Пошлости", "У зеркала".
Когда же абстракция настолько занимала его воображение, что в жертву ей приносилось все художество, то выходили вещи растянутые и недосказанные, как то произошло с интересно начатой и испорченной в конце "Любовью" или с мертвенным, ибо это была чистейшая публицистика, "Гуськовым".
Примечательно, однако, что и в этих неудавшихся вещах проскальзывали черточки, ясно свидетельствующие о настоящем беллетристическом даровании, в котором надо отметить талант Криницкого как рассказчика. Он умеет владеть фабулой и, если бы, напр., он тщательнее выписал своего Долецкого, то получилась бы вещь и с внешней стороны очень интересная.
Однако пора вернуться к нашей теме. Итак, в романе Кри-ницкого речь идет о блуждании современной души.
Молодой человек с актерским лицом, красивыми и томными глазами, несколько излишне полный, но имеющий большой успех у женщин -- Гавриил Долецкий, "не окончивший курса реального училища", -- вот кто носит в себе разложившуюся душу современного человека.
Над ним тяготеет проклятие: он должен все видеть, все понять. Жизнь, охваченная во всех ее проявлениях, обыкновенная, человеческая, слишком человеческая жизнь кажется ему чудовищно простой, страшной в этой ее простоте. Ее основной закон: "жить -- значит вырывать все, что нужно для жизни, у кого-либо другого. И кто хочет жить, тот должен научиться быть жестоким". И этот закон маленький сверхчеловек с актерским лицом уяснил себе в точности. Долецкий хочет жить, жить, прежде всего наслаждаясь. Он мыслит: "Вот красивая женщина, вот прекрасная вещь. А я люблю красоту, я понимаю прелесть прекрасной вещи; я -- эстет (кстати, эту черту в Долецком Криницкий рисует превосходно), и я желаю всем этим обладать". Но все прекрасное принадлежит кому-то другому. Верно, тем, кто пришел раньше и нагло завладел и красивыми женщинами, и чудесными вещами. Для охраны этой собственности люди выдвинули какой-то "закон". Но одним грубым "табу" ничего не поделаешь, и вот вся мораль приходит на помощь собственникам прекрасного. Мораль, по которой жизнь -- удобный, охраняемый дворниками, оберегаемый полицией дом, комфортабельный и теплый. Лживые слова о правде, чести, любви, добродетели заставляют, гипнотизируя своим прекрасным благозвучием, обитателей этого дома верить, что так и должно быть, что иначе и быть не может; недаром над всем этим -- добренький, старенький Бог, санкционирующий эту ненарушимость покоя, эту непоколебимость моральных устоев. Но вот приходит в жизнь эстет и любовник прекрасного Гавриил Долецкий. Он тоже хочет получить часть блага, часть красоты, часть прекрасных вещей.
Надо вырвать эту часть у жизни. Чем? Трудом? Но Долецкий презирает "черную работу".