Талантом, вдохновением? Но Долецкий знает цену "поэзии", он смеется над теми, кто, выражаясь словами Блока, является "слов кощунственных" создателями; ибо он давно перестал верить всем словам...
Может быть, любовью? Но подлинной любви Долецкий не знает. Он во власти только пола. Он раб его. Но этот пол в нем мощен, а потому не он покоряется другому полу, а сам покоряет. Покоряя же, он ненавидит лживые уста и продажные объятия... Чем же, ценой каких усилий может вырвать Долецкий у жизни те блага, которые могут удовлетворить его потребности? Страшным усилием понять лживость всей морали, ужасной ценой превратить свою живую душу в "вывернутый носок". Долецкий становится аморальным. С опустошенной душой, в которой изредка проглядывает ее подлинный живой уголок -- любовь к прекрасным вещам, идет он к г-же Леонтьевой, поступает к ней конторщиком, делается ее любовником и совершает мошенническую операцию, в результате которой попадает на скамью подсудимых и в Сибирь на поселение.
Таковы блуждания души Долецкого, таковы ее итоги.
Но не эта развязка, равно как и самое мошенничество, совершенное Долецким, важны в романе. Меня главным образом интересует самая душа героя. И вот в ней я вижу подлинно "вывернутый носок", как выражается у Криницкого одна темная личность -- ростовщик Николаев.
Вывернутый носок -- не потому, что это правда, будто бы действительно человеческую душу можно безнаказанно выворачивать наизнанку, а лишь понимая это определение как бы в буквальном смысле... Не живая, а мертвая душа у Долецкого, -- подлинно: отслуживший и выброшенный изношенный носок...
Я отлично понимаю задание Криницкого. Ему, как и г-же Гиппиус, было важно показать, что делает с живой душой человеческой современность, как извращает она ее, по каким путям посылает и в какой тупик заводит.
Но и Криницкому, и Гиппиус казалось, что эта душа есть нечто живое, способное быть вывернутой на ту сторону, в какую выгоднее для жизни.
Получилось же в результате этого выворачивания совершенное омертвение...
Пусть рассуждает и мыслит Долецкий, пусть шагает через разбитые сердца, пусть испытывает восторг перед стихией неба и пусть поет гимны очищающей воде (у автора Долецкий любитель астрономии и... бани. Главы о посещении обсерватории и бани -- прекрасно написанные главы), -- мы ему не верим. Это не он мыслит, это за него философствует автор, которому так и не удастся доказать, что его герой -- "член будущего общества", это не Гавриил Долецкий осуждает современную мораль, а сам Марк Криницкий твердит ей анафему. И случилось это потому так, что подлинного лица Долецкого Криницкий не показал. Да он и не мог бы этого сделать. Лицо лишь у живой, а не у мертвой души.
У чертовых кукол -- страшные лики, и их усмешки мертвыми бликами тускло светятся в зеркале современности.